Альтер М. – Белая комната (страница 5)

— Хотя... — медленно произнес он, и в его глазах мелькнула какая-то новая мысль, — слово «буквально» здесь тоже работает не до конца. Мы ведь не можем умереть. Не в окончательном смысле.

— Что значит — не можем умереть? — встрепенулся Младший. — А как же наказание? Если комната сожмется, мы же умрем! Раздавимся!

— Да, — согласился Старший. — Умрем. А потом проснемся. Снова здесь. В исходной точке. Без памяти. И все начнется заново. В этом и заключается истинный ужас этого места. Это не комната смерти. Это комната вечного возвращения. Ницшеанский ад, облицованный белым кафелем.

Средний почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вечное возвращение. Бесконечный цикл смертей и рождений. Бесконечный выбор между двумя чудовищными альтернативами. Он представил себе это: раз за разом просыпаться в этом белом кубе, раз за разом видеть эти надписи, раз за разом принимать решения, мучиться, умирать — и все забывать, чтобы начать заново. Это было хуже любой пытки. Это была абсолютная, беспросветная бессмысленность.

— Но если мы все забываем, — сказал он, цепляясь за соломинку логики, — то откуда ты знаешь о циклах? Почему ты помнишь?

Старший устало потер переносицу. Этот жест показался Среднему смутно знакомым. Он и сам иногда так делал, когда сильно уставал или пытался сосредоточиться.

— Я не помню, — ответил Старший. — Я... чувствую. Это не воспоминания в обычном понимании. Это как... как мышечная память души. Ты не помнишь, как научился ходить, но твое тело знает, как это делается. Так и здесь. Я не могу восстановить в подробностях все предыдущие циклы, но я знаю — знаю наверняка, без тени сомнения, — что они были. Я знаю, что первое задание всегда — «покормить ребенка». И оно никогда не выполняется, потому что еды нет. Оно дается для того, чтобы комната уменьшилась. Чтобы загнать нас в угол. Чтобы создать давление. Чтобы второе задание — «убейте старика» — звучало уже не так дико на фоне перспективы быть раздавленными.

— Логика эскалации, — тихо сказал Средний. — Создать невыносимые условия, чтобы сделать приемлемым неприемлемое.

— Именно, — кивнул Старший. — И это работает. В предыдущих циклах... я думаю, во многих из них... ты соглашался. Ты убивал меня.

В комнате повисла тяжелая тишина. Эти слова — «ты убивал меня» — прозвучали буднично, почти прозаично, и от этого становилось еще страшнее. Средний смотрел на свои руки. Те самые руки, которые обнимали плачущего ребенка минуту назад. Неужели этими же руками он когда-то — или много раз — лишал жизни беспомощного старика? Свое собственное будущее? Себя самого?

— И что было потом? — спросил он, чувствуя, как пересыхает во рту. — Что было после того, как я... выполнял задание?

— Комната возвращалась к исходному объему, — ответил Старший. — Мы получали награду. «Дополнительный ресурс». Обычно это была еда. Вода. Иногда — одеяла. Один раз, кажется, даже книга. Но это не точно, может быть, это фрагмент из другого цикла. А потом... появлялось новое задание. Еще более чудовищное. И еще одно. И еще. И каждый раз выбор становился все более мучительным, цена — все более высокой, а мы сами — все более сломленными. Это игра на понижение. С каждым кругом ты теряешь часть себя, пока не превратишься в животное, готовое на все ради выживания. Или в труп. Что, впрочем, одно и то же.

Младший, слушавший этот разговор с широко раскрытыми глазами, вдруг вскочил на ноги.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы тебя убили? — выкрикнул он, обращаясь к Старшему. В его голосе не было сострадания. Была детская, непосредственная корысть. — Ты сам говоришь, что так уже было! Значит, это правильно! Значит, так и надо! Давай сделаем это сейчас, и у нас будет еда! Я есть хочу! У меня живот сводит!

Он схватился за живот, и только сейчас Средний заметил, что мальчик действительно выглядит изможденным. Бледная кожа, темные круги под глазами, заострившиеся скулы. Голод, который он испытывал, не был плодом воображения. Он был реален и, вероятно, мучителен. И жажда — наверняка и жажда тоже. Сколько времени прошло с момента их пробуждения? Часы? Сутки? Время здесь текло неравномерно, сжимаясь и растягиваясь, как резиновый жгут.

— Мы не будем никого убивать! — резко ответил Средний, и его голос прозвучал жестче, чем он намеревался. Младший отшатнулся, обиженно надув губы. — Мы люди, а не звери. Должен быть другой способ. Должна быть лазейка.

— Лазейка, — эхом повторил Старший, и в его голосе прозвучала насмешка, смешанная с бесконечной усталостью. — Ты всегда так говоришь. «Должна быть лазейка». «Я найду другой способ». «Я обыграю систему». Знаешь, что самое смешное? Я ведь тоже это говорил. В прошлых циклах. Когда я был на твоем месте. И ты... то есть, он, тот, кто был на моем... тоже смеялся надо мной. Только смех этот был горьким.

— И что? — не сдавался Средний. — Ты нашел лазейку? Кто-нибудь из нас ее находил?

Старший надолго замолчал. Его взгляд стал отсутствующим, устремленным в какую-то точку, которую не видели остальные. Казалось, он перебирает в уме бесчисленные варианты, бесчисленные попытки, бесчисленные неудачи.

— Нет, — сказал он наконец. — По крайней мере, я не помню такого. Но...

Он замялся, подбирая слова.

— Что «но»? — подался вперед Средний.

— Но я помню ощущение, — медленно произнес Старший. — Ощущение, что мы что-то упускаем. Что-то важное. Каждый раз, в каждом цикле, мы действуем по одной и той же схеме. Либо убиваем, либо умираем. Это бинарный выбор. Да или нет. Жизнь или смерть. Ребенок или старик. Но что, если... что, если сама постановка вопроса ложна?

Средний задумался. Слова Старшего находили в нем отклик. Еще до того, как он осознал их тождественность, он чувствовал, что дилемма, предложенная Комнатой, — фальшивая. Что это ловушка, рассчитанная на примитивные инстинкты. Но как обойти ловушку, когда стены в буквальном смысле смыкаются вокруг тебя?

— Ложная дихотомия, — проговорил он вслух. — Нам предлагают выбор между двумя ужасами, заставляя поверить, что третьего не дано. Но третий вариант всегда есть. Нужно просто его найти.

— Красивые слова, — прокомментировал Старший. — Но стены неумолимы. У тебя осталось... сколько там на таймере?

Средний посмотрел на стену. Черные цифры безжалостно отсчитывали время. Сто двенадцать минут. Почти два часа. Из ста двадцати прошло только восемь, а казалось, что они провели в разговорах целую вечность. Но теперь каждая минута ощущалась как песчинка, утекающая сквозь пальцы. Сто двенадцать минут, чтобы найти третий выход. Сто двенадцать минут, чтобы разгадать головоломку, над которой они бились, возможно, целую вечность.

— Хорошо, — сказал Средний, решительно поднимаясь на ноги. — Давай рассуждать логически. Это место, кто бы его ни создал, подчиняется каким-то правилам. Правилам, которые мы можем не понимать, но которые существуют. Итак, что мы знаем? Первое: мы — один человек, искусственно разделенный на три возраста. Зачем? В чем смысл этого разделения?

— Чтобы мучить нас, — буркнул Младший, который снова уселся в углу, обхватив колени руками.

— Это слишком примитивное объяснение, — покачал головой Средний. — Если цель — просто мучить, зачем такие сложности? Почему бы просто не пытать нас огнем или голодом? Зачем весь этот спектакль с заданиями, наградами, наказаниями? Это не просто камера пыток. Это испытание. Или... эксперимент.

— Эксперимент? — переспросил Старший, и в его выцветших глазах мелькнул интерес. — Эксперимент над чем? Над кем?

— Над нами, — ответил Средний. — Над человеком. Над его способностью к выбору, к самопожертвованию, к убийству, к любви, к саморазрушению. Мы — лабораторные крысы в лабиринте. Но у каждого лабиринта есть выход. Иначе эксперимент теряет смысл. Если крыса гарантированно погибает, какой интерес за ней наблюдать?

Старший хмыкнул.

— Интересно. Я не думал об этом под таким углом. Или думал, но забыл. И каков же, по-твоему, выход? Где он?

— Не знаю, — признался Средний. — Но я знаю, где его точно нет. Он не в том, чтобы убить тебя. И не в том, чтобы умереть самим. Он в чем-то другом. В чем-то, что мы еще не пробовали. Или пробовали, но забыли.

Он начал ходить по комнате — насколько это было возможно в уменьшившемся пространстве. Три шага в одну сторону, три в другую. Стены давили на психику. Потолок, который раньше был высоко, теперь висел нависающей плитой, готовой в любой момент опуститься еще ниже. Но движение помогало думать.

— Второе, что мы знаем, — продолжил он рассуждать вслух, — это то, что Комната реагирует на нас. Она дает задания. Она отсчитывает время. Она применяет наказания. Значит, у нее есть... сенсоры? Наблюдатель? Искусственный интеллект? Кто-то или что-то следит за нами и оценивает наши действия.

— Это очевидно, — кивнул Старший.

— Но если есть наблюдатель, значит, есть и цель наблюдения, — развивал мысль Средний. — Что он хочет увидеть? Что мы выполним задание? Или что мы откажемся его выполнять? Что мы сломаемся? Или что мы проявим стойкость? В прошлых циклах, когда я... когда мы убивали тебя, что происходило дальше? Ты говоришь, появлялось новое задание. Какое?

Старший нахмурился, напрягая память.

— Разные, — сказал он неуверенно. — Кажется... было что-то про то, чтобы причинить боль себе. Или Младшему. Было что-то про... про то, чтобы выбрать, кого из нас оставить в живых. С каждым разом задания становились все более садистскими. Как будто тот, кто за нами наблюдает, проверяет пределы нашей человечности. Или, наоборот, нашей бесчеловечности.