Альтер М. – Белая комната (страница 4)

— О чем вы говорите? — его голос сорвался на фальцет. — Какая змея? Почему вы так смотрите друг на друга? Вы меня пугаете!

Средний перевел взгляд на мальчика. Теперь, когда пелена спала, он видел его по-новому. Это было не просто лицо испуганного ребенка. Это было его собственное лицо, только не тронутое временем, не омраченное опытом, не изрезанное морщинами тревог и разочарований. Те же глаза. Та же линия губ. Даже родинка на левом виске — крошечная, едва заметная — была на том же самом месте, где и у него самого. Он знал это, хотя ни разу не видел своего отражения в этой комнате. Знал на каком-то клеточном уровне.

— Мы не пугаем тебя, — медленно, тщательно подбирая слова, заговорил Средний, делая осторожный шаг к мальчику. — Мы... мы пытаемся понять. Как ты себя чувствуешь? Ты помнишь что-нибудь? Что-нибудь из того, что было до этой комнаты?

Младший нахмурился. Его брови — точно такие же, как у Среднего, только светлее — сошлись на переносице. Он напрягся, пытаясь выудить из пустоты своей амнезии хоть какой-то образ.

— Нет, — сказал он наконец с досадой. — Только... только какие-то ощущения. Как будто я что-то забыл. Что-то важное. Это как когда просыпаешься после долгого сна и помнишь, что тебе снилось что-то прекрасное или ужасное, но что именно — не можешь вспомнить. Только чувство остается.

— Какое чувство? — быстро спросил Старший, впервые проявляя инициативу в разговоре.

Младший задумался. Его губы задрожали.

— Чувство, что меня бросили, — прошептал он, и в его глазах снова заблестели слезы. — Что меня оставили одного. Что я был кому-то нужен, а потом перестал быть нужен. Это очень... очень больно.

Средний почувствовал, как эти слова отзываются в нем самом тупой, ноющей болью где-то в районе солнечного сплетения. Чувство, что тебя бросили. Одиночество. Экзистенциальная заброшенность. Разве не это чувство преследовало его всю жизнь? Всю ту жизнь, которую он не помнил, но которая, очевидно, была? Разве не оно сидело где-то в подкорке, отравляя каждую радость, каждое достижение, каждые отношения?

— А ты? — обратился он к Старшему. — Что чувствуешь ты?

Старший долго молчал, глядя в одну точку на белой стене. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту какой-то выжженной, бесплодной земли. Земли, по которой прошлись войны, засухи и пожары.

— Пустоту, — ответил он наконец. — Я чувствую пустоту. Не одиночество. Одиночество — это когда есть кто-то еще, кто мог бы быть с тобой, но его нет. А пустота — это когда нет даже тебя самого. Я чувствую, что я уже умер. Давно. Может быть, не физически. Но та часть, которая делает человека человеком, — она атрофировалась, отсохла, отпала за ненадобностью. Я — оболочка. Скорлупа от вылупившегося птенца. Зачем скорлупе жить?

— Ты не скорлупа! — резко бросил Средний, и его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал. Эхо заметалось по уменьшившейся комнате, отражаясь от сблизившихся стен. — Ты — это я. Я — это ты. Мы — одно целое. Если ты умрешь здесь и сейчас, что будет со мной? Что будет с ним?

Он указал на Младшего. Старший медленно перевел на него взгляд.

— А что с вами будет, если я не умру? — спросил он риторически. — Комната сожмется. На пятьдесят процентов. Ты представляешь, что это значит? Это значит, что мы окажемся в пространстве, где невозможно будет стоять в полный рост, невозможно будет лежать, вытянув ноги. Мы будем спрессованы, как сардины в банке. Мы будем медленно задыхаться, чувствуя, как стены все ближе и ближе, как они сдавливают грудную клетку, как ребра трещат под неумолимым давлением. Это не быстрая смерть. Это пытка. И когда мы все трое будем корчиться в агонии, ты вспомнишь этот момент и подумаешь: «Надо было убить старика». Только будет уже поздно.

— Не говори так! — Младший зажал уши ладонями. — Не надо! Я не хочу этого слышать! Я не хочу умирать! Я вообще не хочу здесь находиться! Отпустите меня! Мама! Мама!

Он закричал, срывая голос, и этот крик, полный первобытного ужаса, заполнил все пространство белой комнаты, ударился о стены и, не найдя выхода, обрушился обратно на них троих. Младший кричал и кричал, захлебываясь слезами и соплями, и в этом крике было столько невыносимой, чистой, детской муки, что у Среднего защемило сердце. Он сделал еще один шаг и, преодолев разделявшее их расстояние, опустился перед мальчиком на колени и крепко, порывисто обнял его.

Это прикосновение произвело эффект электрического разряда. Обоих пронзило током — не боли, но какого-то странного, глубинного узнавания. Тело мальчика, худенькое, угловатое, пахнущее каким-то едва уловимым, давно забытым запахом — смесью детского мыла, теплого хлеба и чего-то еще, неуловимого, — прижалось к его груди. И Средний вдруг ощутил то, чего не ощущал никогда в жизни — по крайней мере, в той жизни, которую помнил. Он ощутил безусловную, абсолютную любовь к этому маленькому, испуганному существу. Любовь, смешанную с острейшей, пронзительной жалостью. Жалостью к самому себе. К себе-ребенку, которого так легко обидеть, так просто сломать, так трудно защитить от всех жестокостей мира.

— Тише, тише, — зашептал он, гладя мальчика по голове, по мягким, слегка вьющимся волосам. — Мы что-нибудь придумаем. Я обещаю тебе. Я тебя не брошу. Слышишь? Никогда не брошу.

Младший перестал кричать. Он судорожно всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо Среднего, вцепившись пальцами в его серую футболку с такой силой, что костяшки побелели.

— Правда? — прошептал он, икая. — Ты не врешь? Ты не дашь мне умереть?

— Правда, — сказал Средний, и в этот момент он действительно верил в то, что говорил. Он еще не знал, как именно спасет их всех, но где-то глубоко внутри уже зародилась смутная, пока еще не оформившаяся мысль. Должен быть третий путь. Не может быть, чтобы эта чудовищная дилемма была единственной реальностью. Это слишком... слишком просто для такого изощренного места.

Старший наблюдал за этой сценой со смесью печали и какого-то отстраненного, клинического интереса. Он смотрел на них, обнявшихся посреди белой камеры, и на его лице медленно проступало выражение, которого Средний не ожидал. Зависть? Ностальгия? Сожаление?

— Ты когда-то тоже так думал, — тихо произнес Старший, обращаясь, кажется, больше к самому себе, чем к Среднему. — Ты тоже хотел защитить. Спасти. Придумать третий путь. Это было... давно. Или только что. Здесь время — странная штука.

Средний поднял голову и встретился взглядом со Старшим.

— Хватит загадок, — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него все кипело. — Ты явно знаешь больше нас. Ты говоришь так, будто это уже происходило. Много раз. Если это правда, если мы действительно один и тот же человек, то ты — мое будущее. Значит, у тебя должны быть воспоминания. Ты должен помнить, как мы — я — выбирались отсюда. Или не выбирались. Расскажи нам все.

Старший глубоко вздохнул. Этот вздох был таким тяжелым, словно он поднимал на своих плечах невидимую гору.

— Рассказать... — протянул он. — Что рассказать? Рассказать тебе, сколько раз мы проходили этот круг? Я сбился со счета. Может быть, сто. Может быть, тысяча. Может быть, это происходит вечно, и то, что мы называем жизнью — всего лишь краткая передышка между циклами этой Белой Комнаты.

— Что ты такое говоришь? — нахмурился Средний. Он все еще обнимал Младшего, который постепенно затихал в его руках, прислушиваясь к разговору взрослых.

— Я говорю то, что знаю, — ответил Старший. — Или то, что помню. С памятью здесь тоже непросто. Каждый раз, просыпаясь здесь, мы не помним ничего. Абсолютно ничего. Как новорожденные младенцы, с той лишь разницей, что у младенцев впереди целая жизнь, а у нас — несколько часов, максимум — дней. Но чем дольше мы здесь находимся, тем больше... просачивается. Обрывки. Фрагменты. Дежавю, которое с каждым разом становится все более отчетливым.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Младший высвободился из объятий Среднего и теперь сидел на полу, скрестив ноги, и слушал с тем же напряженным вниманием, что и Средний.

— Это место, — продолжил Старший, обводя рукой белые стены, — не тюрьма. И не камера пыток. Это... зеркало. Или, если хочешь, операционная. Здесь нас препарируют. Разбирают на составные части. Детство, зрелость, старость. Невинность, ответственность, мудрость. Прошлое, настоящее, будущее. Все, что в обычной жизни сплавлено воедино, здесь разделено и персонифицировано. Нас трое, но выбор всегда делает один.

— Я, — понял Средний.

— Ты, — подтвердил Старший. — Всегда ты. Потому что ты — точка сборки. Ты — то самое звено, которое соединяет ребенка, которым мы были, и старика, которым мы станем. Ты — мост. И от того, в какую сторону ты шагнешь или не шагнешь, зависит все.

— Но как это связано с заданиями? — спросил Средний. — «Покормите ребенка», «Убейте старика»... Это какая-то метафора?

— В том-то и дело, что нет, — горько усмехнулся Старший. — Здесь нет метафор. Здесь все буквально до тошноты. Это не философская притча. Это комната, в которой с потолка не сыплется манна небесная, а питьевая вода не сочится из стен. Если задание требует убить — значит, нужно убить. По-настоящему. Руками. Ощущая, как жизнь покидает тело.

Старший посмотрел на свои собственные, испещренные венами и старческими пятнами руки. Посмотрел долгим, изучающим взглядом, словно видел их впервые.