Альтер М. – Архив последних слов (страница 4)

— Простите великодушно. Приболел немного. Давление, наверное.

— Давление у него, — проворчала заведующая, но взгляд ее смягчился. — Вы бы берегли себя, Игорь Дмитриевич. Не мальчик уже. За семью фолиантами не угонишься. Ладно, идите работайте. В Слепом фонде сегодня навели шороху? Дверь-то почему незапертая была? Я утром обход делала, смотрю — замок открыт.

У него внутри все похолодело. Он же запирал дверь! Он точно помнил, как вставил ключ, как провернул до щелчка, как с той стороны раздался благодарный стук. Ключи он тогда выронил, но поднял их, перед тем как уйти домой. Он поднял их, положил в карман. Как же замок оказался открытым?

— Я... наверное, забыл запереть, — выдавил он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Устал вчера очень. Простите, Вера Павловна.

— Смотрите у меня, забыл он, — Вера Павловна погрозила ему пальцем. — Там хоть и хлам один, но порядок должен быть. Идите, запирайтесь там, и чтобы к концу дня был акт на списание хоть какого-нибудь мусора. Или опись начните. Нечего воздух гонять.

Он молча кивнул и направился к коридору, ведущему во флигель. Каждый шаг давался с трудом. Ноги словно прирастали к полу. Но он шел, движимый неведомой силой. Подойдя к двери Слепого фонда, он остановился. Замок действительно был в положении «открыто». Ручка в виде змеи, кусающей свой хвост, тускло блестела в полумраке. Он приложил к ней ладонь. Металл был холодным. Но не ледяным. Он был... теплым? Или ему показалось?

Он достал ключ из кармана. Рука дрожала. Он вставил ключ в скважину. Звук был тихий, металлический. Никакого влажного хруста, как вчера. Он повернул ключ, запирая замок. Затем снова отпер. Процедура запирания-отпирания успокаивала, возвращала контроль над ситуацией. Он библиотекарь. У него есть ключи. Он здесь главный.

Сделав глубокий вдох, он толкнул дверь.

Внутри было тихо. Пыльная лампочка под потолком горела ровным, тусклым светом. Все было точно так же, как вчера: горы книг, пыль, паутина, готический шкаф в углу. Но что-то неуловимо изменилось. Игорь Дмитриевич не сразу понял, что именно. А поняв, похолодел.

Пыль на полу. Вчера, когда он в панике бежал, он оставил на толстом слое пыли четкие следы своих ботинок. Они вели от шкафа к двери. Сегодня этих следов не было. Пыль лежала ровным, нетронутым ковром, словно здесь никто не ходил много лет. Словно сама комната стерла все следы его присутствия, зализала раны, нанесенные его вторжением.

Он стоял на пороге, не решаясь войти. Сердце гулко стучало в груди. За спиной, в коридоре, было спасение — свет, привычный шум архивного оборудования, голос Веры Павловны, бормочущей что-то под нос. Впереди — море пыли и тишины, населенной теми, кто уже переступил черту.

И он шагнул вперед.

Не потому что был храбр. А потому что знал: если он сейчас повернет назад, они придут за ним. Рано или поздно. В его квартиру, в его сны, в его мысли. Лучше встретиться с ними на их территории, по их правилам.

Он прошел к готическому шкафу, стараясь ступать как можно тише, хотя пыль предательски скрипела под подошвами. Шкаф стоял все так же, раскрыв свои пустые дверцы, словно беззубый рот. Полки были уставлены рукописями. Вчера он брал несколько из них. Верхнюю тетрадь в серой обложке, блокнот с якорем, папку с эссе «О природе тишины» и маленькую черную тетрадку, чтение которой и вызвало появление тех... фигур. Все они лежали на своих местах. Кроме черной тетрадки. Ее не было.

Он оглядел полку, потом пол под шкафом. Тетрадь исчезла. Словно испарилась. Или ее забрали. Но кто? Вера Павловна? Она говорила, что делала обход утром. Но зачем ей забирать какую-то тетрадь из Слепого фонда? Или... ее забрал тот, кому она принадлежала?

Игорь Дмитриевич сглотнул. Ладанный запах усилился. Он исходил откуда-то из глубины шкафа, из темного пространства за полками. Игорь Дмитриевич не хотел туда лезть, но любопытство, это проклятое библиотекарское любопытство, пересилило страх. Он протянул руку и нащупал в глубине шкафа что-то твердое, прямоугольное. Вытащил.

Это была та самая тетрадь в сером картоне. Тетрадь Лиды. Той самой, что боялась шагов за дверью. Он открыл ее. Все те же неровные, пляшущие буквы, выцветшие синие чернила. Та же записка на промокашке: «Я больше не могу слышать его шаги за дверью. Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.»

Но что-то было не так. Вчера, когда он читал эту записку, он обратил внимание только на слова. Сегодня же он заметил кое-что еще. На промокашке, под словами, проступали другие буквы. Словно Лида писала что-то еще, но потом промокнула чернила, и текст отпечатался на промокательной бумаге в зеркальном отражении. Он поднес записку ближе к свету, напряг зрение.

«…я слышу его шаги прямо сейчас. Он стоит за дверью. Я знаю, кто это. Это не человек. Это тот, кого я убила. Прости меня, Господи. Я не хотела. Он упал сам. Но я виновата. Я должна была помочь. А я убежала. Теперь он пришел за мной. И я не могу больше ждать. Я ухожу сама. Может быть, там, за чертой, он меня простит. Но если нет… Если нет, пусть тот, кто найдет это, закончит мое дело. Пусть найдет его могилу и попросит прощения за меня. Могила на старом кладбище за оврагом, под старой липой. Там нет креста. Только камень. Скажите ему, что Лида раскаивается. Скажите…»

Дальше буквы расплывались в неразборчивое пятно. То ли от слез, то ли от воды. Игорь Дмитриевич перечитал текст трижды. Могила на старом кладбище за оврагом. Найти могилу, попросить прощения. Это и есть то самое незаконченное дело?

В тишине Слепого фонда раздался тихий вздох. Игорь Дмитриевич вздрогнул и обернулся. Никого. Но воздух сгустился, стал плотным, как кисель. Ладанный запах усилился, к нему примешался еще один — сладковатый, приторный запах увядших цветов. И в этом мареве, слева от шкафа, начало проступать очертание. То самое, женское. С растрепанными волосами и склоненной головой.

Он не побежал. Ноги словно приросли к полу. Он смотрел, как из клубов пыли и теней формируется фигура. Она была полупрозрачной, сотканной из серого света и мрака. Лица по-прежнему не было видно, только смутные черты, словно глядишь на отражение в мутной, подернутой рябью воде. Но глаза… Глаза были. Две темные, бездонные впадины, в которых клубилась та же тоска, что и в голосах.

— Ты прочел, — прошелестел голос. Тихий, женский, с легкой хрипотцой, словно от долгого молчания или плача. — Ты увидел то, что я прятала даже от себя.

Игорь Дмитриевич облизал пересохшие губы. Язык прилипал к нёбу. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

— Не бойся, — продолжила фигура. Она не двигалась, но ему казалось, что она приближается. — Я не причиню тебе вреда. Я не могу. Я — лишь эхо. Тень тени. Но ты можешь помочь мне. Ты можешь сделать то, что я не успела.

— Что... что я должен сделать? — выдавил он наконец. Собственный голос показался ему чужим, тонким и жалким.

— Старое кладбище за оврагом. Ты знаешь, где это? — прошелестела Лида.

Игорь Дмитриевич лихорадочно соображал. Овраг. В их районе был только один овраг — глубокий, заросший бурьяном и кустарником, тянущийся вдоль старой железнодорожной ветки. Там, на его краю, действительно было кладбище. Не действующее, закрытое еще в пятидесятые годы. Местные мальчишки рассказывали про него страшилки, но он никогда там не был.

— Кажется, знаю, — пробормотал он. — За железной дорогой. Старое, заброшенное.

— Да. Там, под старой липой. Липа стоит на самом краю, у обрыва. Ее видно издалека. Под ней — плоский серый камень. Без надписи. Это он. Его звали Алексей. Алеша. Мы дружили с детства. А потом... случилась глупость. Ссора. Я толкнула его, он оступился, ударился виском об угол печки. Умер сразу. Мне было семнадцать. Я испугалась. Сказала всем, что он упал сам, что я его не трогала. Мне поверили. Время было тяжелое, военное, смертью никого не удивишь. Похоронили наскоро, за оврагом, потому что на общем кладбище самоубийц не хоронили. А потом он начал приходить. Сначала во сне. Потом я слышала его шаги за дверью. Каждую ночь. Год за годом. Я вышла замуж, родила дочь, но шаги не прекращались. Муж говорил, что у меня нервы, возил по врачам. Но я знала — это Алеша. Он не может простить. И я не могу. В сорок седьмом я больше не выдержала.

Она замолчала. Тени вокруг нее сгустились, словно воспоминания причиняли ей боль даже после смерти.

— Я думала, что там, за гранью, все закончится. Но нет. Здесь нет забвения. Здесь только память. Вечная, непреходящая память о том, что не сделано, не сказано, не исправлено. Я привязана к этой тетради, к этим словам. Я не могу уйти. Я должна знать, что он простил меня. Или хотя бы что кто-то попросил у него прощения от моего имени.

— Но почему я? — вырвалось у Игоря Дмитриевича. — Почему не кто-то другой? Кто угодно!

— Потому что ты — первый, кто прочел мои слова за семьдесят лет. Ты дал мне голос. Ты — библиотекарь. Ты хранитель. Ты призван завершать дела. Так устроено это место. Этот архив. Ты не знал?

— Я ничего не знаю! — почти выкрикнул он. — Я обычный человек! Я сортирую бумажки! Я не некромант, не медиум, не священник! Я боюсь!

Тишина повисла в воздухе. Фигура Лиды чуть качнулась, словно от порыва ветра, которого не было.