Альтер М. – Архив последних слов (страница 5)

— Я тоже боялась, — прошептала она. — Всю жизнь боялась. И даже после смерти боюсь. Но страх — это не причина останавливаться. Это причина идти вперед. Пожалуйста. Сходи на кладбище. Найди камень. Скажи ему: «Лида просит прощения. Она раскаивается. Она любила тебя как брата и не хотела зла». Больше ничего не надо. Просто скажи. И, может быть, я смогу уйти. Раствориться. Перестать быть.

В ее голосе было столько мольбы, что у Игоря Дмитриевича сжалось сердце. Он вспомнил вчерашний хор голосов: «Закончи наши дела». Это не было приказом. Это была мольба утопающих, протягивающих руки к проплывающей мимо лодке.

— Хорошо, — сказал он, сам удивляясь своему ответу. — Я схожу. Сегодня. После работы. Я попробую.

Фигура Лиды вздрогнула, пошла рябью. Ему показалось, что в глубине темных глазниц блеснул свет — не зловещий, а благодарный.

— Спасибо, — выдохнула она. И начала таять, растворяться в пыльном воздухе, как утренний туман. — Спасибо тебе, хранитель...

И она исчезла. Только ладанный запах еще несколько мгновений витал в воздухе, да пылинки плясали в луче света активнее обычного.

Игорь Дмитриевич стоял, прислонившись к шкафу, и чувствовал, как дрожат колени. Он только что пообещал призраку пойти на заброшенное кладбище и поговорить с могильным камнем. Звучало как сценарий дешевого фильма ужасов. Но он знал, что это реально. Так же реально, как пот на его лбу и холод в кончиках пальцев.

Он достал из кармана носовой платок, вытер лицо. Надо было работать. Составить акт, описать хоть что-то для Веры Павловны. Иначе она заподозрит неладное. Он взял первую попавшуюся папку, раскрыл ее. Внутри лежали пожелтевшие листы с какими-то бухгалтерскими отчетами за тысяча девятьсот двенадцатый год. То, что нужно для отписки. Он аккуратно переписал название в блокнот, пометил: «Ветхое состояние, не представляет исторической ценности, подлежит списанию». Потом еще одну. И еще.

Время тянулось медленно. Он работал механически, но мысли его были далеко — там, на краю оврага, под старой липой. Он пытался вспомнить, как выглядит это кладбище. Проходил ли он мимо него когда-нибудь? Кажется, да. Лет десять назад, когда гулял в тех краях. Заросшее, мрачное место. Покосившиеся кресты, провалившиеся могилы. И огромная, раскидистая липа на самом обрыве. Да, он помнил ее. Она была похожа на гигантский скелет с распростертыми руками-ветвями.

К концу рабочего дня, когда за окнами совсем стемнело, он собрался. Сложил бумаги, запер Слепой фонд (на этот раз тщательно проверив замок), попрощался с Верой Павловной и вышел на улицу. Снег с дождем прекратился, но ветер усилился, пронизывая до костей. Он поднял воротник пальто и зашагал в сторону железной дороги.

Путь был неблизким. Сначала на автобусе до конечной, потом пешком через пустырь, мимо гаражей и заброшенных складов. Чем дальше он уходил от жилых кварталов, тем темнее и безлюднее становилось вокруг. Фонари здесь попадались редко, и те, что работали, горели тусклым, мертвенным светом. Ветер завывал в проводах, создавая иллюзию чьих-то далеких голосов.

Он шел, спотыкаясь о мерзлые комья земли и куски арматуры. Страх не отпускал, но к нему примешивалось странное, щекочущее чувство. Чувство значимости происходящего. Впервые за долгие годы его жизнь обрела какой-то смысл, пусть и настолько мрачный. Он был не просто пыльным библиотекарем, незаметным винтиком в системе архивного хранения. Он был посредником между миром живых и мертвых. Хранителем последних слов.

Вот и овраг. Черная, зияющая трещина в теле земли, поросшая голыми кустами и сухим бурьяном. На дне его журчал ручей — невидимый, но слышимый. Запах стоял тяжелый: сырая земля, прелые листья, что-то сладковато-гнилостное. Игорь Дмитриевич поежился и посмотрел на противоположный край оврага. Там, на фоне темно-синего неба, четко вырисовывался силуэт огромной липы. Даже без листвы она казалась живой — узловатые ветви тянулись к небу, словно руки, молящие о пощаде.

Он нашел тропинку, ведущую вниз, в овраг, и начал осторожно спускаться. Земля под ногами осыпалась, он хватался за ветки кустов, царапая руки. Ручей оказался нешироким, но вода в нем была черной, маслянистой и, казалось, стояла на месте, несмотря на слышное журчание. Он перепрыгнул через него, едва не поскользнувшись на мокрых камнях.

Подъем на другую сторону был круче. Он карабкался, цепляясь за траву и корни деревьев, обдирая колени. Наконец, он выбрался наверх и оказался у подножия кладбища.

Оно было именно таким, каким он его запомнил: запущенным, диким, страшным. Старые, поросшие мхом надгробия, покосившиеся кованые кресты, провалы могил, засыпанные листвой и снегом. Деревья здесь росли густо, их голые ветви сплетались над головой, образуя мрачный свод. Тишина стояла звенящая, нарушаемая только шорохом ветра в сухой траве.

Липа возвышалась в центре кладбища, на самом краю обрыва. Ее ствол был настолько толстым, что его не смогли бы обхватить и три человека. Кора — черная, потрескавшаяся, местами покрытая мхом. Игорь Дмитриевич медленно, с замирающим сердцем, приближался к ней. Под ногами хрустели ветки и, как ему казалось, осколки старых костей.

У подножия липы, почти скрытый высокой сухой травой, лежал плоский серый камень. Ни креста, ни таблички, ни надписи. Просто камень, вросший в землю. Он подошел ближе, наклонился. Камень был холодным, шершавым. На его поверхности темнели пятна лишайника. Он положил на него ладонь. Камень показался ему ледяным, обжигающе ледяным, словно аккумулировал в себе весь холод последних семидесяти лет.

Он выпрямился, огляделся. Вокруг ни души. Только ветер и тени. Он сглотнул, собираясь с духом. Что он должен сказать? «Лида просит прощения. Она раскаивается». Простые слова. Но как их произнести в этом царстве мертвых?

— Алексей, — начал он, и собственный голос прозвучал глухо, неестественно. — Алеша. Я пришел от Лидии. Той самой. Она просит у тебя прощения. Она говорит, что не хотела тебе зла. Что любила тебя как брата. И что она раскаивается. Прости ее, если можешь.

Тишина. Ветер стих, словно прислушиваясь. Игорь Дмитриевич стоял, ожидая чего-то. Знака. Движения. Голоса. Но ничего не происходило. Только облака медленно ползли по небу, закрывая луну.

Он уже собирался повернуться и уйти, решив, что выполнил просьбу и теперь свободен, как вдруг почувствовал, что земля под ногами дрогнула. Совсем чуть-чуть, едва уловимо. Он замер. Камень? Он посмотрел на камень. Тот лежал неподвижно. Но от него начало исходить слабое, едва заметное свечение. Бледно-голубое, словно болотный огонек.

Страх снова сковал его. Он хотел бежать, но не мог пошевелиться. Свечение усилилось, и из камня, словно пар над теплой водой, начал подниматься тонкий, призрачный силуэт. Мужской. Молодой. С размытыми чертами лица. Он стоял, глядя на Игоря Дмитриевича, и в его не-глазах не было ни гнева, ни печали. Только бесконечное, вселенское спокойствие.

— Я слышал, — прозвучал тихий, словно шелест листвы, голос. — Я слышал ее слова через тебя. Я давно простил ее. Я знал, что она не хотела. Это была случайность. Глупая, нелепая случайность. Я не держал зла. Но она сама себя не простила. И это держало нас обоих здесь.

— Так что же мне делать? — спросил Игорь Дмитриевич, чувствуя, как дрожит голос.

— Ты уже сделал. Ты передал ее просьбу. Теперь она услышит мой ответ через тебя. Скажи ей, что я свободен. И она свободна. Скажи, что я жду ее там, где нет страха и вины. И пусть она отпустит.

С этими словами силуэт начал бледнеть, растворяться в ночном воздухе. Свечение камня погасло. И вдруг со стороны оврага, из-за липы, налетел порыв теплого, почти весеннего ветра, наполненного запахом цветущей липы. Он пронесся по кладбищу, разогнал тяжелые тучи, и на мгновение выглянула луна, залив все вокруг серебристым светом.

Игорь Дмитриевич понял, что может двигаться. Он развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом, почти бегом, направился прочь с кладбища. Обратный путь через овраг и пустырь показался ему короче и легче. Страх отступил, уступив место странной, пьянящей легкости. Он сделал это. Он помог. Он был связующим звеном.

Когда он, запыхавшийся и мокрый от пота, добрался до своей квартиры, часы показывали почти полночь. Он запер дверь, сбросил пальто и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон сморил его мгновенно, глубокий и спокойный, без сновидений.

Проснулся он поздно, с ощущением, что выспался впервые за много лет. Солнце светило в окно, и даже пыль в его луче казалась не зловещей, а просто пылью. Он встал, умылся, выпил чаю. Пора было на работу. В Слепой фонд.

Он шел по знакомому коридору, и ему казалось, что даже воздух здесь стал чище. Открыл дверь. Замок поддался легко, без скрипа. Внутри было тихо и спокойно. Готический шкаф стоял на своем месте.

Он подошел к нему, взял тетрадь Лиды. Открыл. Записка на промокашке лежала на месте. Но текст на ней изменился. Вместо слов «Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.» там было написано:

«Спасибо. Я услышала его. Мы свободны. Лида. (без даты)»

И ниже, мелким, почти неразличимым почерком: «В шкафу еще восемь глав. Они ждут своего часа. Будь осторожен, хранитель. Не все дела так просты. Некоторые не хотят, чтобы их заканчивали».