Альтер М. – Архив последних слов (страница 3)

Сжимая в руке связку ключей, словно оружие, он двинулся обратно. Каждый шаг давался с трудом. Коридор казался бесконечным. Вот и дверь, зияющая черным провалом. Изнутри не доносилось ни звука. Игорь Дмитриевич, стараясь не смотреть внутрь, протянул руку, схватился за холодную кованую ручку и с силой потянул створку на себя. Дверь поддалась с тем же влажным, отвратительным хрустом, и захлопнулась.

Он вставил ключ в скважину. Провернул. Замок лязгнул тяжело и надежно. Он уже собирался вытащить ключ, как с той стороны, из-за обитой железом древесины, раздался тихий стук. Три удара. Костяшками пальцев.

— Спасибо, — прошелестел знакомый многоголосый шепот сквозь толщу дуба и железа. — Завтра мы продолжим. У тебя есть десять глав, чтобы нас выслушать.

Игорь Дмитриевич отшатнулся от двери, выронив ключи. Они со звоном упали на пол. Он не стал их поднимать. Он почти бегом бросился прочь из флигеля, через главный зал, к спасительной уличной двери, за которой был мокрый снег, выхлопные газы машин, прохожие — нормальная, грязная, шумная жизнь.

Но, уже стоя на крыльце и вдыхая колючий ноябрьский воздух, он отчетливо понял три вещи.

Первое: это не галлюцинация.

Второе: этих рукописей в шкафу не один десяток.

И третье: каждая из них хочет быть прочитанной до конца. Вслух. И они знают, где он живет.

Он поплотнее запахнул пальто и пошел к автобусной остановке. Снег падал на его плечи, и в его хлопьях, под светом уличного фонаря, ему чудились очертания той самой женской фигуры из Слепого фонда. Она стояла на другой стороне улицы и, кажется, смотрела на него с благодарностью. И с ожиданием. Огромным, как сама вечность, ожиданием того, что завтра он вернется и возьмет в руки первую рукопись. Рукопись номер один.

Он знал, что вернется. Потому что, если он не вернется, они придут к нему домой. И тогда его собственные последние слова могут оказаться записанными на клочке бумаги и брошенными в тот самый шкаф. А он очень не хотел становиться экспонатом этого архива. По крайней мере, пока не узнает, кто и зачем собрал эту коллекцию последних вздохов, и почему в главе «О природе тишины» на полях стояла пометка чернилами, свежими, сделанными словно сегодня утром: «Он нас слышит.

Глава 2. Имя на промокашке

Ночь после бегства из Слепого фонда Игорь Дмитриевич провел без сна. Он сидел в своей однокомнатной квартире на шестом этаже панельного дома, не раздеваясь, в пальто и ботинках, и смотрел на прямоугольник двери, ожидая, что вот-вот раздастся тот самый стук — три удара костяшками, а затем вкрадчивый шепот попросит впустить. Но за дверью было тихо. Только ветер гулял в вентиляционной шахте, создавая иллюзию далекого, замогильного воя, да холодильник время от времени включался, наполняя кухню вибрирующим гулом, который в тишине ночи казался зловещим набатом.

Квартира его была под стать хозяину — незаметной, заполненной пыльными книгами, старыми газетами и многолетним слоем одиночества. На стенах висели дешевые репродукции в пластиковых рамках: Шишкин, Айвазовский, неизвестный натюрморт с битой дичью. Мебель — остатки гарнитура, купленного еще родителями в середине восьмидесятых. Все здесь было пропитано запахом старой бумаги и несбывшихся надежд. Но сегодня этот привычный запах казался ему не своим. К нему примешивался едва уловимый аромат ладана, который преследовал его с тех пор, как он переступил порог флигеля.

Он не зажигал свет. Ему казалось, что в темноте он менее заметен для тех, кто, возможно, наблюдает за ним из-за тонкой грани реальности. Слабый свет уличного фонаря, проникавший сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на полу и стенах причудливые, колеблющиеся тени. Каждая ветка дерева за окном, качнувшаяся от ветра, превращалась в тянущуюся к нему костлявую руку.

Он пытался убедить себя, что все случившееся — плод его утомленного воображения. Двадцать лет среди пыли и тишины кого угодно сведут с ума. Сенсорная депривация, монотонная работа, отсутствие живого общения — идеальная почва для галлюцинаций. Он даже достал с полки старый, зачитанный до дыр учебник по психиатрии, оставшийся от соседа-студента, и нашел главу о «гипнагогических галлюцинациях» и «психозах малого размаха». Текст был сух и академичен, слова — длинными и успокаивающе научными: «расстройства восприятия», «иллюзорные феномены», «аутохтонные идеи». Но ни одно из этих умных определений не могло объяснить запах ладана, который он чувствовал сейчас, сидя в своей московской квартире двадцать первого века. И ни одно не объясняло тупую, ноющую боль в плече, которым он ударился о косяк, убегая из Слепого фонда.

Боль была настоящей. Значит, и косяк был настоящим. А если был настоящим косяк, то что мешало быть настоящими и тем фигурам, что выступили из мрака?

Он усмехнулся в темноте. Умствование — последнее прибежище труса. Он был трусом. Всегда им был. В школе боялся хулиганов, в институте — строгих преподавателей, на работе — гнева Веры Павловны. Он всю жизнь избегал конфликтов, прятался за книжными стеллажами, мечтал, чтобы его не замечали. И вот теперь его заметили. Заметили те, кто не имеет права замечать живых.

«Закончи наши дела», — прошелестело в памяти. Голоса были разные, но интонация — одна на всех. Не угроза, нет. Хуже. Просьба, исполненная такой безысходной, вселенской тоски, что отказать было невозможно. В этой просьбе слышался скрежет несмазанных петель мироздания.

Он встал, прошел на кухню, на ощупь нашел стакан, налил воды из-под крана. Вода была теплой и отдавала ржавчиной. Он сделал глоток, и вдруг ему почудилось, что в мутном зеркале кухонного шкафчика, которое отражало лишь бледный квадрат окна, что-то шевельнулось. Он резко обернулся. Никого. Только его собственное дыхание и стук сердца в висках.

Надо было лечь. Утро вечера мудренее. Он вернулся в комнату, снял пальто, ботинки и лег поверх покрывала, не раздеваясь, в свитере и брюках. Закрыл глаза. Сон не шел. Перед внутренним взором стоял тот самый готический шкаф из Слепого фонда, и сотни невидимых глаз смотрели на него с полок.

Где-то около четырех часов утра, когда за окном забрезжил сизый, промозглый рассвет, он провалился в тяжелое, липкое забытье. Ему приснилась комната. Не его, чужая. С высокими потолками, лепниной и огромным, во всю стену, окном, за которым клубился серый туман. Посередине комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью. На столе — чернильница, перо и стопка промокательной бумаги. За столом сидела женщина в платье с глухим воротом, лицо ее было размыто, словно стерто ластиком. Она писала, низко склонившись над листом, и перо ее скрипело так громко, что заглушало все остальные звуки. Игорь Дмитриевич попытался подойти ближе, прочитать, что она пишет, но пол под его ногами стал зыбким, словно болото. Он проваливался, а женщина все писала и писала, и скрип пера превратился в крик. В один долгий, непрекращающийся крик, полный невыразимого ужаса.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было уже совсем светло. Часы показывали десять утра. Рабочий день давно начался. Он никогда, за все двадцать лет, не опаздывал на работу. Сегодня он не хотел идти. Каждая клеточка его тела противилась возвращению в Хранилище Номер Семь. Но что-то более сильное, чем страх, тянуло его туда. Любопытство? Чувство долга? Или та самая воля, о которой писал самоубийца-эстет в своем эссе «О природе тишины»? Воля тех, кто оставил свои последние слова на пыльных полках и теперь требовал, чтобы их услышали.

Он оделся механически, как автомат. Умылся ледяной водой, но она не принесла бодрости, лишь обострила ощущение нереальности происходящего. Позавтракать не смог — кусок в горло не лез. Вышел на лестничную клетку, запер дверь, спустился в лифте, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркальной панели. Ему казалось, что отражение живет своей жизнью и смотрит на него с укоризной или, хуже того, с насмешкой.

Улица встретила его колючим снегом с дождем. Прохожие, закутанные в шарфы и капюшоны, спешили по своим делам, такие живые, теплые, обыденные. Ему хотелось остановить кого-нибудь, схватить за рукав и спросить: «Вы когда-нибудь слышали, как плачут мертвые?». Но он знал, что ответом будет либо испуганный взгляд, либо вызов бригады из психиатрической лечебницы. Поэтому он просто шел к автобусной остановке, сунув руки в карманы потертого пальто и втянув голову в плечи.

В автобусе было душно, пахло мокрой шерстью и бензином. Он сел у окна и смотрел, как по стеклу бегут струйки воды, размывая очертания серых домов. Вода стекала по стеклу так же, как чернила расплывались на промокашке в его сне. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Хранилище Номер Семь встретило его привычным холодом и запахом старой бумаги. Но теперь к этому запаху примешивался еще один — едва уловимый, но настойчивый. Ладан. Он уже не сомневался в его реальности. Вера Павловна сидела в своем закутке, заваленном каталожными карточками, и пила чай из граненого стакана с подстаканником. При виде Морозова она поджала губы.

— Явились, не запылились, Игорь Дмитриевич. Опаздываем? Второй час дня почти. Случилось чего?

Он хотел сказать: «Случилось, Вера Павловна, такое, что вам и не снилось. Мертвецы в нашем архиве обрели голос». Но вместо этого пробормотал: