Альтер М. – Архив последних слов (страница 2)
Записка была приклеена к последней странице тетради засохшим бурым пятном. Игорь Дмитриевич знал этот цвет. Так засыхает кровь, разбавленная слюной. Он брезгливо, но осторожно, положил тетрадь обратно на полку. Сердце стукнуло где-то в горле, отдаваясь в висках. Двенадцатое сентября сорок седьмого года. Голодное, мрачное время. Но записка была не архивной справкой, не сухим документом. От нее веяло ужасом живым, не успевшим выветриться за семьдесят с лишним лет.
Он взял следующую. Это был блокнот в твердом переплете с вытисненным на нем якорем. Мужская рука, чертежным шрифтом. Страницы были испещрены какими-то расчетами, формулами, схемами радиоламп. А потом, ближе к концу, шрифт сломался. Появились каракули.
«Они говорят из приемника. Даже когда он выключен из сети. Сетка питания сгорела, я вырвал шнур, а они всё равно говорят. На частоте 462 метра. Они называют мое имя и фамилию. Они знают, что я украл чертежи у Лебедева. Я не хотел, я хотел только проверить расчеты. Завтра придут из первого отдела. Я знаю. Лучше сам. Пусть дети думают, что несчастный случай. Паяльник упал в ванну. Прощайте. К.М. Волков. 14.04.1952.»
Игорь Дмитриевич почувствовал, как немеют пальцы. Холод шел не от блокнота, а откуда-то изнутри, от осознания того, что он держит в руках. Это были не дневники. Это были рукописи, последние слова людей, решившихся на последний шаг. И их собирали? Хранили? Зачем? Кому пришло в голову собирать исповеди самоубийц и свозить их в этот склеп?
Он положил блокнот на место, но рука сама потянулась к следующей папке. Это была пухлая папка с тесемками, обернутая в пергамент. Он развязал узел. Внутри лежала рукопись, озаглавленная изящным, каллиграфическим почерком: «О природе тишины. Эссе в преддверии неминуемого».
Он откинул обложку. Текст был написан черной тушью, на удивление хорошо сохранившейся. Казалось, чернила до сих пор слегка блестят, будто высохли только вчера.
«...когда читаешь эти строки, меня уже не будет в мире вещей, доступных осязанию. Я сижу в кресле у камина. Револьвер, из которого мой отец застрелился на дуэли, лежит передо мной на столе, отражая пламя. Я не испытываю ни страха, ни раскаяния. Лишь усталость. Бесконечную усталость от грохота жизни. Человек — это не просто звук. Человек — это эхо. И я хочу, чтобы мое эхо, заключенное в этих строках, осталось в покое...»
Далее следовали философские рассуждения о Шопенгауэре и природе воли, которые Игорь Дмитриевич читал, затаив дыхание. Слог был великолепен, но под этой холодной красотой таился такой ледяной ужас небытия, что мурашки бежали по спине. Он дочитал до предпоследней страницы. Там была та же фраза, что и у Лиды, но написанная твердой рукой:
«Мое дело не окончено. Но не вами. Не трогайте. 1889 год».
Что значит «не вами»? Кто — вы? К кому обращался этот неизвестный эстет-самоубийца из девятнадцатого века? К тем, кто будет хранить его предсмертную записку в пыльном шкафу? Игорь Дмитриевич сглотнул. В горле пересохло так, словно он наглотался этой самой архивной пыли.
В тишине Слепого фонда что-то изменилось. Он это почувствовал кожей, волосками на руках. Тишина перестала быть пустой. Она наполнилась присутствием. Как будто сотни невидимых глаз уставились ему в спину из темных углов, с верхних полок, из-под груды рассыпавшихся газет. Воздух стал плотнее, тяжелее. Запах ладана, который он учуял в коридоре, вернулся, стал явственнее.
Игорь Дмитриевич резко обернулся. Никого. Только пляшущая в луче лампочки пыль. Но он готов был поклясться, что в тот момент, когда он отрывал взгляд от страницы, текст на ней... шевелился. Не буквы, а тени вокруг букв. Они пульсировали в такт ударам его сердца.
— Глупости, — прошептал он вслух, и звук собственного голоса в этом склепе показался ему кощунственно громким, почти криком. Эхо метнулось под сводами и упало обратно к его ногам.
Он решил уйти. На сегодня хватит. Он получил достаточно впечатлений для составления акта. Но перед уходом, повинуясь странному, необъяснимому импульсу, он взял с полки еще одну тетрадь. Совсем маленькую, карманного формата, в черном кожаном переплете, таком ветхом, что кожа крошилась под пальцами. На ней не было ни имени, ни даты. Он раскрыл ее наугад, где-то в середине.
Почерк был настолько мелким и плотным, что походил на узор на обоях. Приходилось напрягать зрение, чтобы разобрать слова. Буква «о» везде была похожа на маленький, замочный скважину. Или на зрачок.
«...меня снова разбудил звук. Я уже привык. Это скребется под полом. Я знаю, что там никого нет. Дом новый, полы бетонные. Но оно скребется. Сегодня я решил не бояться. Я взял фонарик и кухонный нож. Я спустился в подвал. Сел на корточки у стены и приложил ухо к холодному бетону. И тогда я услышал не скрежет. Я услышал слова. Мне говорили, как сделать это быстро. Как сделать это так, чтобы наконец увидеть, кто говорит. Они обещали, что если я умру здесь и сейчас, читая эти строки, я узнаю тайну. Я узнаю...»
Игорь Дмитриевич читал это, и его губы непроизвольно шевелились. Он читал вслух. Тихо, едва слышно, одним дыханием, но в гробовой тишине Слепого фонда его шепот звучал как заклинание.
«...я узнаю, что за чертой. Я не боюсь. Я хочу увидеть их лица. Я спускаюсь в подвал последний раз. Вот ключ. Я запираю дверь изнутри. Я кладу записку в карман. И начинаю читать. Я читаю эту молитву наоборот. Я читаю ваши имена...»
И тут в помещении резко похолодало. Даже не похолодало — воздух словно выкачали, оставив вакуум. Игорь Дмитриевич поперхнулся собственным шепотом и замолчал. Свет единственной лампочки мигнул. Раз. Другой. И погас. Мрак навалился мгновенно, абсолютный, осязаемый, как черный бархат.
В этом мраке что-то зашуршало. Не мыши. Шуршание было ритмичным, словно кто-то листал страницы огромной книги мокрыми пальцами. Потом раздался щелчок. Тот самый звук, с которого начался его день, — звук раздавленного панциря насекомого. А затем — тихий, ласковый, вкрадчивый голос, идущий, казалось, из того самого готического шкафа.
— Прочти. Не останавливайся. Ты почти дочитал до моего имени.
Игорь Дмитриевич не мог пошевелиться. Ужас сковал его тело железным обручем. Легкие горели, он забыл, как дышать. Голос не был звуком извне. Он звучал прямо у него в голове, в костях черепа, обходя барабанные перепонки. Он был одновременно мужским и женским, старым и молодым, и в нем сквозила такая невыносимая тоска, что хотелось немедленно завыть в ответ.
— Не бойся, библиотекарь, — прошелестело теперь слева, от груды газет. — Мы не можем сделать тебе больно. Мы можем только просить.
Свет лампочки снова загорелся, но теперь он был не оранжевым, а мертвенно-белым, как в операционной. И Игорь Дмитриевич увидел. Вокруг шкафа, у стен, под потолком — воздух сгустился в фигуры. Это были не призраки в классическом понимании. Не прозрачные люди в белых саванах. Это были искажения пространства, силуэты, вырезанные из негатива реальности. Там, где должна была быть пустота, струилось движение — словно кто-то смотрел на него из-под толщи мутной воды.
Он различал их. Сгорбленная женская фигура с растрепанными волосами. Высокий мужчина с военной выправкой и отсутствующим лицом, вместо которого был просто сгусток тьмы. И еще кто-то маленький, похожий на ребенка, скорчившийся на верхней полке.
— Закончи наши дела, — прошелестел хор голосов. В них не было угрозы. Только просьба. Мольба, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от любого проклятия.
Тетрадь в черной обложке выпала из ослабевших пальцев Игоря Дмитриевича и шлепнулась на пол, подняв облачко пыли. Звук падения вернул его к действительности. Инстинкт самосохранения, дремавший под толщей прожитых лет и библиотечной скуки, взревел диким зверем. Он не стал ждать продолжения. Он развернулся и бросился к двери.
Ноги не слушались, ватные, чужие. Ему казалось, он бежит сквозь толщу воды, сквозь патоку. Сзади не было слышно топота, но он знал, что они смотрят ему в спину. Всеми своими не-глазами. Он вылетел в коридор, больно ударившись плечом о косяк, и, не закрывая дверь, побежал по длинному переходу к свету, к спасению, к привычному запаху книжной пыли, которая не пахнет смертью.
Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, и его хриплое дыхание эхом разносилось по пустым коридорам Хранилища Номер Семь. За спиной, в глубине Слепого фонда, кто-то тихо, очень тихо, но отчетливо плакал.
Когда Игорь Дмитриевич ввалился в свою каморку у входа, сорвал с лица марлевую повязку и, дрожащей рукой налив в стакан воды из графина, залпом выпил, он еще надеялся, что ему все померещилось. Мало ли? Спертый воздух, старая плесень, усталость, гипоксия. Кислородное голодание мозга. Недосып. Все, что угодно.
Он просидел за столом, обхватив голову руками, пока за окнами совсем не стемнело. В здании стояла тишина, но теперь эта тишина казалась ему не пустой, а наполненной дыханием сотен невидимых ртов. Он вздрагивал от каждого скрипа рассыхающегося паркета.
Наконец, собрав остатки воли, он встал, накинул пальто и направился к выходу. Надо было запереть дверь в Слепой фонд. Он оставил ее открытой. Этого требовала инструкция по противопожарной безопасности и простая человеческая логика — нельзя оставлять помещение незапертым. Даже если в нем водятся... кто?