Альтер М. – Анатомия смеха (страница 4)

«Значит, это не просто единичная железа, — мысли его лихорадочно заплясали. — Это система. Рассредоточенная эндокринная система. Она выбирает места наибольшего скопления нервных узлов и... и приказывает им. Но кто её построил?»

Ответ лежал за гранью его понимания. Он чувствовал, что стоит на пороге открытия, которое перевернёт всю медицину, но это открытие жгло ему руки. Он положил второй образец в отдельный контейнер и герметично запечатал его.

Теперь — голова. Самое сложное и самое потенциально опасное.

Русаков подошёл к изголовью стола. Блестящая коронка секционного пиления черепа была подготовлена заранее. Он взял обычный хирургический нож и сделал разрез от одного уха до другого через темя, отсепарировал кожные лоскуты вперёд и назад, обнажая свод черепа. Затем настал черёд механической пилы. Вжикнул двигатель, и в воздух полетели костные опилки. Запах жжёной кости смешался с привычной химией зала. Работа была грязной, но привычной.

Он снял крышку черепа и отложил её в сторону. Перед ним открылся головной мозг, окутанный паутиной мозговых оболочек. На первый взгляд, никакой зелени здесь не было. Мозг казался обычным, разве что слегка отёчным. Извилины были сглажены, борозды сужены, что соответствовало клинической картине отёка.

Но Русакову нужна была не кора. Ему нужен был лимбический мозг — глубинные структуры, отвечающие за эмоции. Он методично, следуя анатомическому атласу в своей памяти, начал делать горизонтальные срезы вещества мозга, продвигаясь всё глубже.

Таламус. Гипоталамус. Миндалевидное тело. Вот оно, средоточие страха и агрессии. Миндалевидное тело было деформировано. Оно больше не напоминало миндаль. Оно напоминало маленькую, раздутую оливку, всю пронизанную тончайшими нитями. Нити были зеленоватыми. Они уходили куда-то ещё глубже, в самую сердцевину мозга.

Он продолжал препарировать, почти не дыша, забыв о собственной безопасности. Пинцетом он раздвигал тонкие проводящие пути, пока не добрался до эпифиза. Шишковидная железа, «третий глаз», самая мистическая и малоизученная часть человеческого мозга, обычно серовато-красная и зернистая, сейчас напоминала... жемчужину. Она была идеально круглой, гладкой, и светилась мягким изумрудным светом, который пульсировал, словно в такт какому-то далёкому ритму.

Русаков замер, потрясённый этим зрелищем. Свечение. Настоящее биологическое свечение в мёртвом мозге. Это было невозможно. Это противоречило закону сохранения энергии. Но это происходило прямо сейчас, перед его глазами.

Он вдруг осознал, что в зале стало очень тихо. Слишком тихо. Гул вентиляции стих. Мерное капанье из крана прекратилось. И в этой абсолютной, вакуумной тишине он услышал его.

Шёпот.

Сначала ему показалось, что это просто шум в ушах, следствие начинающегося отёка мозга или скачка давления. Но шёпот становился громче, различимее. Он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Это был многоголосый хор, состоящий из десятков, сотен едва слышных голосов. Голоса были радостны. Они перебивали друг друга, захлёбывались от восторга, и их ликующий шёпот сливался в единую, завораживающую мантру:

— ...сейчас... сейчас ты всё увидишь... сейчас станет так весело... так смешно... иди... иди к нам...

Русаков резко выпрямился, отшатнувшись от стола. Скальпель со звоном упал на кафельный пол. Шёпот не исчез. Напротив, он стал громче, обрёл направленность. Казалось, он исходит от стен, от вытяжного шкафа, от металлического лотка с инструментами.

— Кто здесь? — выкрикнул он, но его голос прозвучал глухо, словно сквозь слой ваты.

— ...мы здесь... мы всегда были здесь... в каждом... в тебе... дай нам выйти... дай нам посмеяться...

Русаков сорвал с лица респиратор, но это не помогло. Голоса не шли извне. Они звучали внутри его собственной черепной коробки. Он понял это с леденящей ясностью. Это не слуховые галлюцинации в классическом понимании. Это была прямая стимуляция слуховой коры, вызванная чем-то, что уже проникло в его мозг.

Он судорожно схватился за голову. Ему казалось, что под пальцами, под его собственным скальпом, что-то шевелится. Медленно, мягко, словно червь в сырой земле.

— Прекратите! — зарычал он.

И голоса послушались. Они стихли не сразу, а как бы рассыпались на множество удаляющихся смешков. Последнее, что он услышал, было почти интимным шёпотом у самого уха:

— Ты уже наш, доктор. Просто дождись утра.

В этот момент дверь секционного зала с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое санитаров с носилками. На носилках, пристёгнутая ремнями, извивалась женщина в разорванном вечернем платье. Её накрашенные губы были растянуты в жуткой пародии на улыбку, из горла вырывался не смех даже, а какой-то механический, лающий кашель, похожий на звук заводящегося мотора.

— Андрей Ильич! — крикнул один из санитаров. — Мы привезли, как вы сказали. Там ещё двое. Дежурный врач рвёт и мечет, говорит, вы спятили — живых в морг везти. Что нам делать?

Русаков посмотрел на них. Их лица были бледны от страха. Они не были врачами, они были простыми работниками, привыкшими к запаху смерти. Но сейчас они выглядели как дети, застигнутые грозой. В их глазах читался немой вопрос: «Доктор, что происходит?»

Он понял, что должен взять себя в руки. Паника была непозволительной роскошью. Если он сломается сейчас, они погибнут все.

— Заносите их в препараторскую, — приказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Всех троих. Кладите на свободные столы. И уходите. Немедленно. Я сам.

Санитары, явно обрадованные возможностью сбежать, быстро перетащили трёх пациентов в соседнее помещение, которое обычно использовалось для хранения трупов перед выдачей родственникам. Сейчас это был импровизированный изолятор. Двое мужчин и одна женщина. Все молодые, все в дорогой одежде, очевидно, с той самой вечеринки на Покровской набережной.

Один из мужчин был в сознании. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и непрерывно хихикал, утирая слёзы, текущие из широко раскрытых глаз.

— Помогите... — прохрипел он между приступами смеха. — Я не могу дышать... Пожалуйста, остановите это... Мне страшно... О, как же мне смешно...

Это была самая чудовищная картина из всех, что видел Русаков. Человек, одновременно умоляющий о помощи и заходящийся от хохота. Смех и ужас сплелись в нём воедино, создавая гримасу, на которую человеческое лицо не должно быть способно.

Русаков склонился над ним. Он видел, что вены на висках вздулись, готовые лопнуть в любую секунду. Кровоизлияние в мозг было неизбежно. Но пока человек был жив, он был носителем. Источником информации.

— Как это началось? — спросил Русаков, стараясь не вдыхать воздух рядом с пациентом слишком глубоко. — Что вы пили? Чем дышали? Вы должны вспомнить!

— Ничего... — простонал мужчина, и его рот снова растянулся в непроизвольном спазме смеха, обнажая дёсны. — Просто... коктейль... обычный. А потом... там был этот музыкант... он играл на странной флейте...

— Флейте? — Русаков замер.

— Я не знаю... он вышел в центр зала... он был одет во всё зелёное... и начал играть. А потом все засмеялись. Сначала один, потом другой. Это было как пожар. Это было смешно! — он вдруг заорал, изгибаясь дугой. — Боже, как смешно! Его музыка! Она до сих пор звучит у меня в голове! Она такая прекрасная! Послушайте! Послушайте же!

Русаков не слышал никакой музыки. Только безумный, затихающий хохот, который перешёл в тихое бульканье. Мужчина затих, его глаза, всё ещё открытые, остекленели, но на губах застыла блаженная улыбка. Один из трёх был мёртв.

Русаков отступил на шаг и тяжело опустился на стул. Флейта? Зелёный музыкант? Это звучало как бред воспалённого воображения. Но он уже не мог игнорировать факты. Реальность вокруг него расползалась по швам, и в эти прорехи лезло нечто древнее, иррациональное, не имеющее названия в его учебниках.

Он подумал об эпифизе, светящемся во тьме черепа Марии. «Третий глаз». Декарт называл его «седалищем души». В индуистской традиции — это чакра, точка связи с космосом. Что, если это вовсе не метафора? Что, если чужеродный орган просто активирует то, что всегда дремало в человеке? Открывает дверь, которую лучше бы оставить закрытой?

Его собственный мозг всё ещё был полон шёпота, но теперь он различал в этом шёпоте и музыку. Да, теперь он тоже её слышал. Тонкую, звенящую мелодию, похожую на звук стеклянной гармоники. От неё мысли становились вязкими, а настроение — приподнято-беспечным.

Русаков понял, что у него осталось очень мало времени. Он подошёл к телефону и снова набрал номер Игната Воронова. На этот раз трубку сняли не сразу.

— Игнат, — сказал он, не здороваясь. — Ты был прав. Полностью. И я, кажется, уже заражён.

— Ты один? — голос Воронова был глух, словно он говорил из какого-то подвала или бункера.

— В моём морге уже четверо трупов и двое умирающих. И это только здесь. В городе, судя по звонкам, началась вспышка. Это не вирус, Игнат. Это что-то совсем другое.

— Я знаю, — Воронов помолчал. — Андрей, есть кое-что, что я не сказал тебе по телефону. Я не просто нашёл эту железу. Я попытался её изучить под микроскопом. И знаешь, что показала гистология?

— Говори.

— Это не человеческая ткань, Эндрю. Она даже не животная, если уж на то пошло. Клеточная стенка содержит соединения, близкие к хитину. Понимаешь? Это грибок. Или нечто, имеющее свойства гриба и растения одновременно. При этом ДНК... вернее, той структуры, что выполняет её функцию... её нуклеотидные последовательности образуют узоры. Андрей, это хроматическая фрактальная структура. Она обладает разумной архитектурой. Это не мутация. Это — конструкция. Ты понимаешь, о чём я? Кто-то или что-то конструирует этот орган внутри нас.