Альтер М. – Анатомия смеха (страница 6)

Он шагнул к ближайшему телу — мужчине в рваном дорогом костюме. Его лицо всё ещё хранило следы предсмертной экзальтации, но теперь Русакову показалось, что под закрытыми веками что-то движется. Лёгкое, едва уловимое колыхание, словно там, внутри глазного яблока, извивается червь.

Андрей Ильич сглотнул. Страх — это всего лишь химическая реакция, всплеск кортизола и адреналина. Он знал это как учёный. Но как человек он чувствовал, как ледяная пятерня сжимает его внутренности. Собрав волю в кулак, он взял со столика пинцет и осторожно приподнял веко мертвеца.

То, что он увидел, заставило его отшатнуться и выронить инструмент. Глазное яблоко не было стекловидным и тусклым, каким ему полагалось быть. Оно было ярко-зелёным. Радужка, зрачок, склера — всё окрасилось в этот ядовитый изумрудный цвет, и в глубине этой зелени пульсировали крошечные золотистые точки, создававшие иллюзию бесконечной, засасывающей перспективы. Ему показалось, что он смотрит не в мёртвый глаз, а в окно, за которым простирается чужой, полный веселящегося хаоса мир.

Тело дёрнулось.

Русаков вскрикнул, отпрыгнув назад. Челюсть мертвеца приоткрылась, и из горла вырвался новый приступ беззвучного хохота. То есть звук всё же был, но он был на грани человеческого слуха — низкий, вибрирующий гул, который больше ощущался кожей, чем ушами. И этот гул резонировал с болью в шее Русакова. Его собственная зарождающаяся железа отвечала на зов.

«Они общаются, — пронеслось в голове. — Даже после смерти биологического носителя... это нечто продолжает жить и обмениваться сигналами».

Он понял, что рисковать больше нельзя. Оставлять тела здесь — значит устроить в подвале больницы инкубатор неизвестной заразы. Он схватил телефон и набрал номер главного врача. Длинные гудки. Никто не отвечал. Он набрал реанимацию — та же тишина. Приёмный покой — длинные, бесконечные гудки.

Город умирал. Вернее, он погружался в хаос, который наступает, когда все службы одновременно оказываются поражены. Русаков представил себе, что сейчас творится в верхних этажах больницы. Врачи, смеющиеся над пациентами. Медсёстры, катающиеся по полу в истерике. Пациенты, срывающие с себя капельницы и бинты, чтобы пуститься в пляс. Весёлый конец света.

Он бросил трубку и начал действовать в одиночку. Быстро, но методично он перетаскал все четыре тела в самый дальний отсек холодильной камеры, расположенный в конце коридора. Металлические ячейки для трупов, похожие на гигантские каталожные ящики, встретили его холодом и равнодушием. Это место всегда действовало на него угнетающе, даже когда он был здоров. Сейчас оно казалось вратами в преисподнюю, выложенными нержавеющей сталью. Задвинув последнее тело в ячейку, он с усилием провернул колёсико герметичного замка, запирая мертвецов в ледяной темноте.

— Лежите смирно, — прохрипел он, тяжело дыша. Пот заливал глаза, маска пропиталась влагой. — И пожалуйста, не смейтесь.

Он вернулся в прозекторскую и запер за собой дверь. Первым делом он подошёл к большому аптечному шкафу, где хранились сильнодействующие препараты. Ему нужен был стимулятор и одновременно что-то, что могло бы подавить безудержную активность нервной системы. Снотворное? Нейролептики? Антибиотики? Он перебирал ампулы трясущимися руками и вдруг наткнулся на упаковку с препаратом, который использовали для купирования эпилептических припадков. Мощный ингибитор натриевых каналов. Теоретически, он мог замедлить распространение электрических импульсов, вызванных паразитом.

Теоретически.

Не раздумывая, он отломил головку ампулы, набрал раствор в шприц и, закатав рукав халата, сделал себе инъекцию в вену. Холодная волна прокатилась по телу. Голоса в голове на мгновение стихли, словно убаюканные, но затем вернулись, хотя и стали глуше, отдалённее. Он не знал, поможет ли это в долгосрочной перспективе, но краткая передышка была бесценна.

Теперь нужно было выбираться из этого склепа. Он должен был добраться до архива. Он должен был найти Игната. И он должен был сделать это до того, как окончательно потеряет контроль над своим телом.

Он переоделся в свежий хирургический костюм, натянул поверх халата плотный дождевик, замотал лицо марлевой повязкой, пропитанной антисептиком, и надел очки-консервы, которые обычно использовал при работе с лазерным скальпелем. В карман положил диктофон, шприц-тюбик с ингибитором и скальпель в стерильной упаковке. На пояс повесил налобный фонарь.

Теперь он был готов к выходу в мёртвый город.

Путь наверх, из подвала на первый этаж больницы, занял у него почти полчаса. Не потому, что было далеко, а потому, что каждый лестничный пролёт, каждый поворот коридора таил угрозу. Лифты не работали, поэтому он шёл пешком по тёмной лестнице. Где-то на уровне второго этажа он услышал топот множества ног и звон разбитого стекла. Он прижался к стене в тени лестничного пролёта и затаил дыхание. Мимо него, пошатываясь и хохоча, пробежала группа пациентов в больничных пижамах. Их лица были искажены гримасами дикого, неукротимого веселья, а из носов и ушей сочилась тоненькими струйками зеленоватая слизь. Они не заметили его. Они вообще мало что замечали вокруг, поглощённые своей внутренней симфонией безумия.

Русаков дождался, когда топот стихнет, и двинулся дальше. Вестибюль больницы номер семь выглядел как место побоища, устроенного клоунами. Стеклянные двери были выбиты. На полу, среди осколков, валялись перевёрнутые каталки, разбитые флаконы из-под лекарств и истоптанные медицинские карты. На стойке регистрации сидела, свесив ноги, пожилая санитарка. Её седая голова была запрокинута, а рот широко открыт в немом хохоте. Она была мертва, но грудь её всё ещё вздымалась от слабых судорожных сокращений. Зелёное свечение мерцало в глубине её зрачков.

Русаков перешагнул через лужу неизвестного происхождения и вышел на улицу.

Город встретил его тишиной. Той особенной, гнетущей тишиной, которая наступает после того, как смолк последний крик. Над крышами домов занимался серый, безрадостный рассвет, подсвечивая низкие, набухшие влагой облака. Улица, обычно оживлённая даже в этот ранний час, была пустынна. Лишь несколько брошенных автомобилей с распахнутыми дверцами застыли на проезжей части, словно остовы доисторических животных. В воздухе плавал всё тот же сладковатый, приторный запах, который Русаков впервые ощутил в прозекторской. Запах раздавленных клопов и экзотических цветов.

Он двинулся в сторону центра, стараясь держаться подальше от зданий, из которых доносились звуки. А звуки были. Из окон жилых домов лилась та самая стеклянная, завораживающая мелодия, которую напевал умирающий пациент. Изредка эту мелодию прерывали взрывы дикого, многоголосого хохота, от которого дребезжали стёкла в витринах.

Один раз ему на пути попался человек. Мужчина в униформе почтальона стоял посреди тротуара и, подняв лицо к небу, медленно кружился на месте, тихо посмеиваясь. Его сумка с письмами валялась рядом, и ветер гонял по асфальту белые конверты. Русаков обошёл его по широкой дуге, стараясь не встречаться взглядом.

Он шёл уже около двадцати минут, когда почувствовал, что за ним наблюдают. Не просто смотрят, а изучают, сканируют. Это было то же ощущение, что он испытывал в прозекторской, глядя на трупы. Он резко обернулся. Никого. Только пустая улица и тени.

Но ощущение не проходило, и через некоторое время он услышал шаги. Мягкие, шаркающие, но неотвратимые. Кто-то шёл за ним, следуя за всеми его петляниями. Русаков ускорил шаг. Преследователь тоже. Русаков перешёл на бег, однако тело его уже не слушалось так хорошо, как раньше. Лёгкие горели огнём, а боль в шее пульсировала в такт биению сердца. Шаги за спиной приближались.

Наконец, не выдержав, он нырнул в ближайший подъезд, чья дверь была гостеприимно распахнута ударом чьего-то плеча. Внутри было темно, пахло плесенью и кошачьей мочой. Он прижался спиной к холодной стене, выхватил из кармана скальпель, сорвал упаковку, и замер.

Шаги затихли у входа. Секунду-другую стояла полная тишина, а затем в проёме двери, на фоне серого света зари, возник силуэт. Это была девочка. Лет десяти, не больше. Одетая в замызганную детскую курточку поверх розовой пижамы, с растрёпанными косичками и в разбитых очках на носу. Она стояла и смотрела прямо на Русакова, и на её лице играла грустная, понимающая улыбка, совершенно не свойственная детям.

— Дяденька доктор, — произнесла она тихо, и голос её был, как шелест сухих листьев. — Вы не бойтесь. Я не кусаюсь. Я просто провожаю.

— Кто ты? — выдохнул Русаков, не опуская скальпеля.

— Я такая же, как вы, — ответила девочка, и из уголка её рта вытекла тонкая струйка зелёной слюны. — Нас теперь много. Но вы особенный. Вы ещё сопротивляетесь. Там, — она подняла руку и указала пальцем в небо, — там говорят, что вы можете помешать. Поэтому мне велели за вами присмотреть.

— Кто говорит? — Русаков сделал шаг вперёд. — Кто вам велит? Эта хрень у вас в мозгах?

— Нет, — девочка покачала головой и хихикнула. — Это не хрень. Это наши друзья. Они просто хотят всем помочь. Всем, кому грустно и больно. Они дарят радость. Настоящую. Вы просто ещё не распробовали.

Конец ознакомительного фрагмента.