Альтер М. – Анатомия смеха (страница 3)

И она была прекрасна в своей разрушительной силе.

Он больше не медлил. Он вонзил нож в плоть, но теперь его целью была не рутинная работа. Теперь он вёл раскопки в поисках собственного проклятия. Тело на столе было картой сокровищ, где вместо золота была смерть. И ключ к разгадке, возможно, всё ещё скрывался где-то здесь, в глубине смеющейся женщины, которая уже переступила порог небытия, но продолжала издеваться над его материализмом.

А за окном ночь слушала тишину, в которой рождался новый, нечеловеческий хор. Где-то далеко, в другом районе города, в реанимации другой больницы, медсестра с ужасом отшатнулась от постели пожилого профессора. Тот внезапно сел на кровати, глаза его горели восторгом, и он захохотал — громко, на одной ноте, не закрывая рта, пока из его горла не начала хлестать алая кровь.

Эпидемия смеха набирала обороты. Но здесь, в освещённом подвале, одинокий врач с уже заражённой кровью разрезал сухожилия и нервы, пытаясь найти источник кошмара, который уже поселился внутри него самого. Он искал орган, порождающий веселье. И не знал, что станет его новым носителем.

Глава 2. Голоса в прозекторской

Часы на стене продолжали свой бесстрастный отсчёт, но для Андрея Ильича Русакова время перестало быть линейным. Оно свернулось в тугую, пульсирующую спираль, сжалось до размеров одной-единственной минуты, за которую его жизнь бесповоротно переломилась. Минуты, когда он, склонившись над разверстым телом Марии Некрасовой, вдохнул нечто, вырвавшееся наружу из адской зелёной железы.

Он сидел в своём кабинете, смежной комнатушке, отделённой от секционного зала стеклянной перегородкой. Здесь царил привычный рабочий беспорядок: стопки старых гистологических журналов, засохшие авторучки в банке из-под растворимого кофе, микроскоп, накрытый пыльным чехлом. Раньше этот кабинет был его убежищем. Сейчас он казался западнёй. Герметично упакованная чашка Петри со смертоносным содержимым стояла на краю стола, словно неразорвавшийся снаряд.

Русаков сидел неподвижно, прислушиваясь к себе. Это было особое, изощрённое самонаблюдение, доступное лишь врачу, понимающему физиологию на уровне клеток. Он сосредоточился на внутреннем ландшафте собственного тела.

Покалывание в кончиках пальцев, которое он ощутил сразу после контакта, не прошло. Оно видоизменилось. Теперь это было не просто онемение, а лёгкая, щекочущая вибрация, словно под ногтевые пластины забрались крошечные пузырьки газа и теперь весело лопались, раздражая нервные окончания. Во рту стоял странный привкус. Не металлический, не горький, а скорее... никакой. Привкус абсолютной, дистиллированной пустоты, которая начисто смывала все остальные вкусы. Русаков облизал пересохшие губы. Ничего. Язык превратился в кусок безжизненной ткани.

Но страшнее всего были не физические ощущения. Страшнее была та, вторая волна, которая накатывала из глубин подсознания. Волна беспричинного, глупого, щенячьего счастья. Она нарастала исподволь, как прилив. Андрей Ильич вдруг ловил себя на том, что вспоминает какую-то чепуху: старый анекдот, услышанный в студенчестве; упавшего в лужу кота, виденного в новостях; и от этих воспоминаний уголки его губ сами собой начинали ползти вверх. Ему приходилось колоссальным усилием воли возвращать лицо в нормальное положение. Это походило на борьбу с мощным наркотическим опьянением, только разум при этом оставался кристально чистым и с ужасом наблюдал за предательским бунтом собственного тела.

«Надо думать, — приказал он себе. — Думать логически. Ты патологоанатом. Ты учёный. Разложи всё по полочкам».

Фаза первая: контакт. Железа, выделяющая секрет. Секрет, содержащий летучие фракции. Попадание на слизистую дыхательных путей. Инкубационный период — нулевой. Симптомы начались мгновенно. Что это может быть? Вирус? Невозможно. Ни один вирус не размножается и не даёт симптоматику за секунды. Бактериальный токсин? Возможно. Экзотоксин, обладающий нейротропным действием. Ботулотоксин вызывает паралич, столбнячный — судороги. А этот, значит, вызывает эйфорию и смех. Но откуда берётся сама железа? Организм не может вырастить новый орган за несколько часов или дней. Это противоречит всем законам биологии.

Это был тупик. Рассудок Русакова, привыкший оперировать фактами, упирался в глухую стену. Перед ним лежали факты, факты были чудовищны, и из них следовал вывод: либо он сошёл с ума, либо столкнулся с чем-то принципиально новым, не вписывающимся в современную медицинскую парадигму.

Он посмотрел на свои руки. Под ногтями, вокруг припухших лунок, ему почудился слабый зеленоватый оттенок. Иллюзия? Пигментация? Он не был уверен.

В этот момент тишину кабинета разорвал резкий телефонный звонок. На сей раз это был внутренний больничный номер. Он вздрогнул так, что едва не смахнул со стола чашку Петри.

— Русаков слушает, — голос его прозвучал хрипло, надтреснуто.

— Андрей Ильич, это Филимонов из приёмного, — голос дежурного врача был взвинченным, срывающимся на фальцет. — Вы нам срочно нужны! У нас тут... господи, у нас тут трое! Их привезли только что. С Покровской набережной. Какая-то вечеринка, может, массовое отравление, мы не понимаем! Они все смеются! Они не могут остановиться!

Внутри у Русакова всё оборвалось. Трое. Речь шла уже не о единичных случаях.

— Везите в подвал, в секционный зал, — произнёс он и сам удивился своему спокойствию. — Сразу в подвал. Живых. В обход реанимации.

— Андрей Ильич, но они же живые! Им в токсикологию надо, может, антидотами...

— Вы не поняли, — Русаков почти прорычал в трубку. — У них нет антидотов. У них уже нет шансов. Я знаю, о чём говорю. Везите их ко мне, если хотите хоть кого-то спасти в перспективе. И наденьте маски! Все, кто с ними контактирует, — полную защиту. Респираторы, очки. Это приказ.

Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Встал, и мир на мгновение покачнулся перед глазами. Вестибулярный аппарат тоже давал сбои. Русаков опёрся о край стола, пережидая головокружение. Перед глазами плыли радужные круги. Ему показалось, что в этих кругах мелькает лицо Марии Некрасовой — той, из секционного зала. Она смотрела на него из темноты его собственных зрачков и улыбалась.

«Начинаются галлюцинации, — машинально отметил он. — Поражение центральной нервной системы прогрессирует».

Он вернулся в секционный зал. Тело Марии всё ещё лежало на столе, накрытое простынёй. Вскрытие он так и не закончил. Его ждали рутинные дела: извлечение органокомплекса, взятие образцов для гистологии. Но рутина умерла. Теперь это была передовая. Его личная война.

Он не стал ждать, пока привезут новых пациентов. У него была своя работа. Он развернул стерильный хирургический набор, затянул потуже завязки нового респиратора, сменил перчатки, хотя руки его дрожали всё сильнее. Стекло его защитных очков быстро запотевало.

Он снял с лица простыню. Мария продолжала скалиться в потолок. Казалось, её позабавила вся эта ситуация. Русаков взял скальпель.

— Ну что, голубушка, — прошептал он, не узнавая свой голос. — Давай-ка посмотрим, что ещё ты от меня скрываешь.

Он действовал строго по анатомическим ориентирам, но теперь его нож вёл не холодный профессионализм, а отчаянная надежда найти ответ. Если железа была в шее, то, вероятно, её метастазы или дочерние узлы могли быть и в других частях тела. Лимфатическая система была первым подозреваемым. Он тщательно, миллиметр за миллиметром, исследовал подмышечные впадины, паховую область. Он взял образцы всех групп лимфатических узлов, маркируя их и раскладывая по контейнерам. Затем перешёл к грудной клетке.

Он отсёк рёберные хрящи, с хрустом перекусил ключицы специальными ножницами и извлёк грудину. Лёгкие спавшиеся, бледно-розовые. Сердце... он взял его в руку, ощущая ледяную тяжесть. Обычное. Слегка гипертрофированный левый желудочек, но ничего криминального. Перикард чист. Он сделал разрез по току крови, вскрывая полости сердца. Внутри — небольшое количество тёмной жидкой крови и никаких признаков тромбоза. Смех убил её не через сердце, это было ясно с самого начала. Он убил её через мозг.

Перейдя к брюшной полости, он осматривал внутренние органы с удвоенным вниманием. Печень, селезёнка, поджелудочная, кишечник — всё было в пределах возрастной нормы, лишь с незначительными признаками застоя. Но когда он дошёл до надпочечников, его руки остановились.

Надпочечники — маленькие пирамидальные желёзки, сидящие на верхушках почек, — были главными производителями гормонов стресса. Адреналин, кортизол. Русаков ожидал увидеть их истощёнными, но реальность оказалась иной. Они были набухшими, тёмно-вишнёвого цвета, а их мозговое вещество при разрезе оказалось неестественно гиперплазированным, словно кто-то стимулировал их работу в сотни раз сильнее нормы. Но и это было не самым страшным.

Страшное он нашёл глубже.

Позади брюшины, в области солнечного сплетения, в толще нервных ганглиев, он обнаружил ещё одну структуру. Она была меньше той, что располагалась на шее. Совсем крошечная, размером с рисовое зерно, но такого же характерного ядовито-зелёного цвета. Она буквально обвивала чревный нерв, словно гриб-паразит, прорастая в нервные волокна. Русаков бережно, стараясь не повредить, выделил её пинцетом. Из места разрыва, как и в первый раз, вытекла капля вязкого, флюоресцирующего секрета.