Альтер М. – Анатомия смеха (страница 2)

Русаков молчал, ожидая продолжения. Он чувствовал, как привычный, удобный мир рациональной науки начинает трещать по швам.

— Ты знаешь, что я не склонен к мистике, — продолжал Воронов. — Но это... это физически невозможно. У всех троих — одинаковая картина. Смех перед смертью. Асфиксия на фоне гипервозбуждения. И причина смерти не в отёке лёгких, как я думал сначала, и не в сердце.

— А в чём?

— В новом органе, — отрезал Воронов. — Или том, что я могу назвать только так. Я звоню предупредить. Будь осторожен. Если увидишь то же самое, не трогай это голыми руками.

— Какой, к чёрту, орган? Игнат, ты пьян? Или нанюхался формалина? У человека не может взяться новый орган просто так! Это оксиморон. Что это — опухоль? Киста? Тератома?

— Это похоже на железу, — Воронов говорил так, будто сам не верит своим словам. — Маленькая, плотная, глубоко в тканях шеи, за пищеводом. Вплотную прилегает к каротидному тельцу, но это не оно. Это совершенно иная структура. Губчатого строения, зеленоватая. И она была активна на момент смерти. Я вскрыл одного парня, двадцатипятилетнего качка. Умер в спортзале. Смеялся так, что порвал себе губы. Так вот, когда я дотронулся до этой штуковины, на моих глазах она... ну, спазмировалась. Выдавила из себя каплю секрета.

Русаков слушал, и холодок, зародившийся где-то у основания черепа, медленно полз вниз по позвоночнику. Секрет? Железа? Он бросил взгляд на Марию Некрасову. Она лежала, распятая на стальном столе, с разверстой грудью, и продолжала улыбаться в потолок, будто слушала этот разговор и находила его невероятно забавным.

Взгляд Андрея Ильича упал на шею трупа. Гортань, щитовидный хрящ... Он ещё не добрался до органокомплекса шеи.

— Я должен закончить вскрытие, — произнёс он глухо. — Завтра встретимся и обсудим. Привезёшь свои препараты.

— Андрей, не дури, — в голосе Воронова зазвенела сталь. — Ты меня знаешь. Я бы не стал звонить из-за безобидной опухоли. Тут что-то нечисто. Я уже навёл справки. Случаи учащаются. Вспышки в разных районах города. Санитары с младшим медперсоналом уже между собой называют это «маской веселья». Ты тот ещё скептик, но ты мой друг. Если решишься лезть дальше, хотя бы надень двойные перчатки и очки. И маску не снимай. Ни в коем случае не снимай маску.

— Ты думаешь, это заразно? — Русаков снова посмотрел на беззащитное тело.

— Я ничего не думаю. Я анализирую. Все трое заболели без видимых причин, в разное время, в разных местах. Но патогенез идентичен. Что-то заставляет организм вырабатывать этот орган, а уже тот убивает их смехом. Пока я не могу сказать, в чём вектор передачи. Просто... будь внимателен. И кстати... — Воронов помедлил. — Перед тем как заметить эту штуку, я тоже чувствовал лёгкое головокружение и беспричинное желание улыбнуться.

В трубке раздались короткие гудки.

Русаков медленно опустил телефон на стол. Тишина в зале теперь не казалась умиротворяющей. Она была настороженной, звенящей. Он услышал, как в вентиляции что-то щёлкнуло, и вздрогнул. Взяв себя в руки, он натянул свежие перчатки, на этот раз действительно двойные, и плотнее прижал маску к лицу. Очки он носил всегда, но сейчас проверил, насколько плотно сидит оправа.

«Не трогай это голыми руками».

Он вернулся к телу. Стандартная процедура предписывала извлечение органокомплекса по методу Шора — единым блоком от языка до прямой кишки. Но сейчас стандарты рушились. Он решил начать с изолированного исследования шеи.

Скальпель в его руке дрогнул лишь на секунду. Русаков сделал поперечный надрез по верхнему краю грудины и вертикальные по бокам шеи, отсекая лоскуты кожи. Затем, действуя препаровальными ножницами, он обнажил кивательные и грудино-подъязычные мышцы, раздвинул их в стороны.

Вот она, щитовидная железа. Обычная, дольчатая. Перешеек. Трахея. Сосудисто-нервный пучок справа. Он препарировал глубже, за пищевод. Сердце его колотилось где-то в горле.

Сначала он ничего не заметил. Слой рыхлой клетчатки. Но пальцы, ощупывающие ткани, вдруг наткнулись на нечто инородное. Это было похоже на узелок. Плотный, скользкий, размером с мелкую фасолину.

Работая только кончиками ножниц и пинцетом, он медленно и методично высвободил образование из окружающих тканей. Оно лежало кзади от правой доли щитовидной железы, притаившись в глубоком мышечном ложе, словно уродливый паразит. И оно было зелёным.

Русаков замер.

Цвет был не похож на желчь, не похож на гной. Скорее, на цвет хлорофилла, на молодую, ядовитую весеннюю зелень. Он осторожно отделил образование, перерезав питающие микрососуды. Оно тут же оказалось в чашке Петри, которую он предусмотрительно поставил рядом.

Он поднёс чашку под яркий свет лампы.

Это действительно была железа, или, по крайней мере, железистоподобное новообразование с чёткой капсулой. От неё отходил короткий, слепо заканчивающийся проток. Поверхность была дольчатой, но сами дольки были мельче и многочисленнее, чем у обычных желёз. Создавалось впечатление какой-то сложной, губчатой архитектуры. И самое главное — она была влажной. На внутренней стенке капсулы, куда он перерезал проток, блестела микроскопическая капля прозрачной жидкости.

«Выдавила из себя каплю секрета», — вспомнил он слова Воронова.

Рука с пинцетом зависла в воздухе. В голове проносились десятки гистологических предположений. Эктопия слюнной железы? Хемодектома? Аберрантный зоб? Но оттенок! Откуда такой зелёный цвет? Медь? Вероятно, высокое содержание меди в секрете? Или что-то иное?

Он аккуратно поместил чашку Петри на столик, накрыв её сверху другой, чтобы ограничить доступ воздуха, хотя вряд ли это имело значение для уже умершего органа.

Он пытался успокоиться. В конце концов, это просто материал для исследования. Уникальный, невиданный, но материал. Завтра он зальёт его в парафин, сделает срезы на микротоме, окрасит гематоксилин-эозином, и тайна раскроется. Опухоль. Это просто опухоль.

Но тут он взглянул на лицо покойной. Ему показалось, или выражение беззвучного смеха стало шире? Он готов был поклясться, что уголки губ приподнялись ещё на миллиметр, обнажив белые влажные зубы. Может быть, окоченение мышц нарастает? Или это игра света?

А потом он услышал звук.

Тихий, влажный хлопок. Как будто лопнул крошечный пузырёк воздуха.

Звук шёл из чашки Петри.

Русаков резко развернулся.

Капля секрета на срезе протока больше не была микроскопической. Железистая ткань в чашке сокращалась, словно выброшенная на берег медуза, и из повреждённого протока вытекала зеленоватая, слегка вязкая жидкость. Она скапливалась на дне чашки, источая едва заметный запах. Не химический, нет. Сладковато-пряный, удушливый аромат, похожий на запах раздавленных лесных клопов или каких-то экзотических цветов.

И почти мгновенно Русаков почувствовал это.

Лёгкое, едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. Точно такое же, как было описано в карте Марии Некрасовой. И, что было самым страшным, — внезапный, ничем не обоснованный прилив тепла в груди, волна беспричинной радости, подкатившая к горлу. Ему вдруг стало легко. Чудовищно, кощунственно легко. Захотелось улыбнуться. Мышцы щёк сами собой начали сокращаться, и он физически ощутил, как его собственные скулы ползут вверх.

Ужас, пронзивший его мозг, был сильнее накатывающего химического счастья. Усилием воли, таким колоссальным, что перед глазами вспыхнули багровые круги, он подавил рвущийся из горла смешок. Он понял, почти с хрустом опуская уголки рта вниз, что аэрозоль! Жидкость испаряется, и летучие фракции уже в воздухе.

— Чёрт! — заорал он, срывая с себя старую маску и на ощупь хватая с полки противогаз, который по старой, ещё армейской привычке всегда держал заряженным на случай работы с особо разлагающимися телами.

Резина обожгла лицо. Он судорожно затянул ремни, вдохнул очищенный воздух. Стекло противогаза запотело. Трясущимися руками он нашарил на поясе пластиковый зажим и, действуя одним герметичным пакетом, как сачком, накрыл чашку Петри. Затем, перевернув её, он услышал, как жидкое содержимое размазалось по стеклу. Он замотал всё это в несколько слоёв плёнки и только после этого решился стянуть противогаз.

Вентиляция гудела. Запах выветривался, но на языке оставалось мерзкое сладковатое послевкусие.

Он стоял, опираясь дрожащими руками на холодный край раковины, и смотрел на своё отражение в хромированном смесителе. Лицо было серым, под глазами пролегли тени, но на губах всё ещё блуждали остаточные тени той улыбки, которую он почти не смог контролировать.

«Поздравляю, Андрей Ильич, — пронеслась в голове истерическая мысль. — Ты только что заразился неизвестной болезнью, вызывающей весёлый летальный исход».

Он посмотрел на труп Марии Некрасовой. Теперь её улыбка не казалась ему просто игрой мышц. Теперь он видел в ней послание. Насмешку.

Он подошёл к столу. Исследование нужно было продолжать. Не потому, что таков протокол, а потому что теперь это был вопрос его собственного выживания. Он должен узнать, что это за орган, как он действует, и существует ли способ остановить его.

Он взял ампутационный нож и глубоко вздохнул.

Надо было искать ответы в мёртвой плоти. Препарировать тайну, слой за слоем. И у него было не так много времени. Ощущение щекотки в носу и подступающего к гортани беспричинного счастья никуда не исчезло. Болезнь уже начала свой пир.