Альтер М. – Анатомия смеха (страница 1)
Альтер М.
Анатомия смеха
Глава 1. Смех, застывший на устах
Запах в секционном зале номер четыре никогда не был просто запахом. Он был густым, многослойным, почти осязаемым. В нём сплетались едкая химия формальдегида, тяжёлый дух старой крови, простоявшей в холодильных камерах, и что-то ещё — тошнотворно-сладковатое, присущее только развороченной человеческой плоти, которая ещё вчера была живым, дышащим миром, а сегодня превратилась в безмолвный биологический материал. Андрей Ильич Русаков давно свыкся с этим букетом. Более того, он находил в нём успокоение. Здесь, в стерильной прохладе подвального этажа городской клинической больницы номер семь, царила идеальная, кристальная тишина. Её нарушали лишь два звука: мерное гудение вентиляции и его собственное дыхание, приглушённое трёхслойной маской.
За окном ночь сгущалась в тяжёлое, свинцовое марево. Редкие фонари во дворе больницы не столько разгоняли тьму, сколько подчёркивали её беспросветность, рисуя на мокром асфальте размытые жёлтые кляксы. Сейчас, в начале третьего, весь мир, казалось, вымер. Только здесь, под землёй, в царстве кафеля и нержавеющей стали, кипела работа для одного-единственного человека.
Русаков работал патологоанатомом почти двадцать лет. За это время через его секционный стол прошли тысячи тел. Он видел всё: банальные инфаркты, превращающие сердечную мышцу в дряблый мешок; пышущие метастазами внутренности, похожие на побелевшие гроздья дикого винограда; размозжённые черепа, содержимое которых напоминало остывшую кашу. Он стал циником и материалистом до мозга костей. Мистика умерла для него ровно в тот день, когда он, будучи интерном, неправильно зафиксировал брюшную стенку и, подрезав апоневроз, случайно выпустил газы из раздутого кишечника, и труп издал протяжный, полный укора стон. Тогда он чуть не поседел от ужаса, решив, что покойник ожил. Сейчас это воспоминание вызывало лишь лёгкую усмешку. Никаких призраков, говорил он себе. Только биохимия, анатомия и причинно-следственные связи.
Сегодня именно эти связи нарушились.
Сегодня в его распоряжении было тело, которое не вписывалось в привычную картину мира.
Покойная поступила сутки назад. Мария Сергеевна Некрасова, тридцати двух лет. Согласно сопроводительным документам из отделения интенсивной терапии, смерть наступила вследствие острой сердечно-лёгочной недостаточности. Что её вызвало, врачи понять не успели. Пациентка поступила на «скорой» в состоянии сильнейшего нервного перевозбуждения, сменявшегося приступами судорожного веселья. У неё заподозрили острую фазу шизофрении или какую-то редкую нейроинфекцию. Через час она умерла на руках у реаниматологов. Умерла, захлёбываясь хохотом.
Русаков читал историю болезни дважды. Молодая женщина, успешный архитектор. Никаких психических отклонений в анамнезе, никаких наркотиков. Спокойная, рассудительная, спортивная. За день до смерти жаловалась на странную эйфорию и покалывание в кончиках пальцев, потом начала улыбаться без причины. Ночью смех перешёл в истерику. Муж, перепуганный её состоянием — она то хохотала, сгибаясь пополам, то начинала рыдать от ужаса, умоляя остановить это, — вызвал неотложку. В машине женщина выгнулась дугой, и её лицо застыло в такой широкой, гротескной улыбке, что фельдшер, видавший всякое, непроизвольно отшатнулся. Вены на шее вздулись, язык запал, зрачки сузились в точки. Агония была короткой, но чудовищной. Умерла она с выражением чистого, незамутнённого восторга на лице.
Именно это выражение и не давало Русакову покоя.
Он стоял у секционного стола, рассеянно поглаживая пальцами в латексных перчатках рукоять большого секционного ножа. Тело уже было подготовлено: обмыто, уложено на холодную нержавеющую сталь, под спину подведён деревянный подголовник-брусок. Свет ярких бестеневых ламп заливал кожу мертвеца, придавая ей оттенок старой слоновой кости. Но дело было в лице. Мышцы, отвечающие за смех, — скуловые, мышца гордецов, круговая мышца рта — находились в состоянии трупного окоченения. Однако это было не просто окоченение.
Обычно Rigor mortis («трупное окоченение», — машинально перевёл он про себя, тут же одёрнув себя за эту привычку к латыни) достигает пика к суткам, фиксируя то выражение, что было в момент расслабления мышц. Если человек умер спокойно, лицо разглаживается. Если в муках — застывает маска боли. У Некрасовой было иначе. Казалось, в момент смерти некто невидимый запустил пальцы под кожу её щёк и насильно растянул их в стороны.
Углы губ были вздёрнуты так высоко, что образовывались глубокие, почти клоунские складки у крыльев носа. Глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок с выражением щенячьего обожания. Это был смех, лишённый тепла. Смех как таковой, в своей биологической, звериной сути, обнажённый и пугающий.
Русаков потёр переносицу тыльной стороной запястья, чтобы не коснуться лица перчаткой. На душе было неспокойно. Он списал это на позднее время и накопившуюся усталость. Он включил диктофон, прикреплённый к лацкану халата, и приступил к работе. Голос его звучал сухо и буднично.
— ...Наружный осмотр. Тело женщины, нормостенического телосложения. Рост сто шестьдесят восемь сантиметров, вес приблизительно пятьдесят пять — шестьдесят килограммов. Кожные покровы чистые, бледные. Трупные пятна в стадии гипостаза, расположены на задней и боковых поверхностях туловища. При надавливании бледнеют медленно. Окоченение генерализованное, резко выражено во всех группах мышц, кроме... — он запнулся, осторожно сжал холодное предплечье покойной, затем бедро. Мышцы были твёрдыми как дерево. — Кроме мимической мускулатуры. Отмечается несвойственная данному сроку пластичность скуловых мышц и круговой мышцы глаза.
Он наклонился ближе, почти касаясь маской бледного лба трупа. Пальцами, лёгкими, как у пианиста, он ощупал щёки Некрасовой. Ткани были податливы. Он без труда сдвинул уголок её губ вниз, и лицо на мгновение приняло нормальное, скорбное выражение. Он убрал пальцы. Медленно, словно под действием скрытых пружин, уголки рта поползли вверх, и на лице снова расцвела эта жуткая, восторженная улыбка.
Русаков отдёрнул руку.
— Крепитация в подкожной клетчатке лица не определяется, — произнёс он в диктофон, но голос его прозвучал глуше, тише. — Странный мышечный тонус. Рекомендуется гистология.
Он взял нож. По привычке, он всегда делал основной разрез по методу Летюлля — от подбородка до лобка, обходя пупок слева. Но сегодня, глядя на это смеющееся лицо, он медлил. Что-то в глубине его профессионального сознания, в той области, где опыт сливается с интуицией, сигнализировало об опасности. Андрей Ильич был старым хирургом-неудачником, который когда-то променял живых пациентов на мёртвых именно потому, что не переносил сюрпризов. Мёртвые не сюрпризничают. Но эта женщина, казалось, бросила вызов этому правилу.
«Чушь, — резко осадил он себя. — Ты устал. Просто вскрой её и забирай образцы. Не выдумывай».
Русаков глубоко вздохнул, задерживая дыхание на пару секунд, и кончиком острия сделал первый надрез под подбородком. Кожа разошлась легко, обнажая желтоватый подкожно-жировой слой. Кровь не текла. Русаков работал быстро, но аккуратно. Одно движение до лобковой кости. Затем он отсёк кожно-мышечный лоскут от рёбер, обнажая бледно-розовую дугу грудной клетки.
В этот момент тишину зала прорезал мелодичный перезвон. Русаков вздрогнул, чуть не выпустив нож. Это был его мобильный телефон, оставленный на столике с инструментами. В такой час звонить могло только одно — реанимация, где кому-то стало плохо, и теперь лечащему врачу срочно потребовалась консультация патолога по телефону. Или, что хуже, смерть на операционном столе, требующая немедленного вскрытия для судебно-медицинской экспертизы.
Он выругался сквозь зубы, швырнул нож в лоток и, стаскивая перчатки, подошёл к столу. На экране высветилось: «Игнат. Коллега».
Игнат Семёнович Воронов был его старинным приятелем, судмедэкспертом из областного бюро. Человеком, лишённым всякого чувства субординации и режима дня.
— Слушай, Игнат, если ты опять хочешь обсудить рыбалку...
— Ты ещё на работе? — голос в трубке звучал странно, без привычной хрипловатой насмешки. Воронов был серьёзен, что с ним случалось крайне редко.
— Где мне ещё быть в три часа ночи, — буркнул Русаков, косясь на тело на столе. При резком освещении разрез на груди казался чёрной расщелиной.
— Ты один?
— Абсолютно. Компанию мне составляет только молодая дама с весьма своеобразным чувством юмора, — Русаков позволил себе мрачную профессиональную шутку. — Лежит тут, улыбается во весь рот.
В трубке повисло молчание. Слышно было только дыхание Воронова.
— У неё смех застыл на лице? — спросил он наконец.
Рука Руcакова, державшая телефон, напряглась.
— С чего ты взял?
— Ответь. Да или нет.
— Да. Судорожное сокращение мимических мышц. В анамнезе — немотивированная эйфория перед смертью. А в чём, собственно, дело? Ты мне звонишь ночью, чтобы поиграть в загадки? Откуда ты знаешь про неё?
— Андрей, я не знаю про неё, — голос Воронова стал ниже, почти шёпотом. — Я знаю про свою. У меня в холодильнике третий такой случай за неделю. И я только что закончил вскрытие последнего. И я нашёл кое-что.