Альта Л. Пайпер – Жизнь и работа Миссис Пайпер (страница 4)

Оказалось, что за много лет до этого воскресного вечера судья при трагических обстоятельствах потерял своего единственного сына, и эта трагедия наложила неизгладимый отпечаток на отца. Юноша, находившийся в самом расцвете сил, получил смертельные травмы в результате несчастного случая; несколько месяцев он пролежал в полубессознательном состоянии и в конце концов скончался, так ни разу и не узнав после аварии ни отца, ни мать.

По-видимому, именно то, что сын так и не узнал его перед смертью, нанесло отцу столь глубокую душевную рану, что на протяжении более чем тридцати лет этот уважаемый юрист – хотя и в строжайшей тайне – неустанно пытался через различных медиумов получить хоть робкий луч надежды на то, что его обожаемый сын и впрямь «лишь ушел чуть раньше». И вот в тот воскресный вечер он наконец обрел то, что искал так долго: послание от сына, содержавшее неопровержимые доказательства его личности. В записке, набросанной карандашом и переданной ему миссис Пайпер, сын судьи Фроста обращался к нему «Отец»; он назвал собственное имя и заверил отца, что по-прежнему «жив»; упомянул, что его сознание теперь абсолютно ясно; а затем к этим подробностям добавил твердое утверждение: если бы отец только мог узнать и понять все до конца, он бы осознал, что случившееся действительно было к лучшему.

Именно так и был «открыт» экстрасенсорный дар миссис Пайпер. Слух о том, что произошло с судьей Фростом, быстро разлетелся (как это обычно бывает с подобными вещами), и вскоре миссис Пайпер оказалась буквально осаждена просьбами о проведении «сеансов». Но саму миссис Пайпер эта нежданная слава отнюдь не радовала; напротив, она была ею крайне опечалена. В результате она наотрез отказывалась принимать кого бы то ни было, делая исключение лишь для членов своей семьи и пары близких друзей.

Таким образом, если бы не причудливый поворот колеса Фортуны, благодаря которому на миссис Пайпер обратил внимание профессор Гарвардского университета Уильям Джеймс, этот поразительный и загадочный психологический феномен мог бы быть навсегда утрачен для мира. Однако Судьбе, как мы увидим далее, было угодно распорядиться иначе.

Глава IV. Свидетельство профессора Джеймса

Осенью 1885 года внимание профессора Джеймса было привлечено к феноменам миссис Пайпер следующим весьма любопытным образом.

В то время у моих бабушки и дедушки служила пожилая служанка-ирландка. Будучи добродушной, верной и бесконечно преданной семье, она в то же время обладала кельтским воображением и глубоко укоренившимися суевериями, свойственными ее народу. У нашей «Мэри» была сестра по имени «Бриджит», которая также прислуживала в одном из домов на «Хилле» (Бикон-Хилл), и Мэри потчевала сестру множеством поразительных историй о «странных делах моей молодой миссис Пайпер».

Вполне возможно, что обрывки разговоров, услышанные этой доброй душой в разное время и воедино связанные ее живым воображением, при пересказе ничуть не блекли, а лишь обрастали подробностями. Как бы то ни было, некоторые из рассказов Мэри в конце концов дошли до ушей тещи профессора Джеймса, миссис Гиббинс, которая часто бывала в семье, где служила Бриджит. Заинтригованная, эта почтенная дама немедленно обратилась к миссис Пайпер с просьбой о сеансе.

По какой-то необъяснимой причине ее просьба была удовлетворена. Миссис Гиббинс, находясь под сильным впечатлением от результатов этого первого визита, сумела договориться о сеансе для своей дочери, результаты которого оказались столь же поразительными, если не превосходили ее собственные.

Здесь я должна упомянуть, что миссис Гиббинс была совершенно незнакома с миссис Пайпер, и, лично договариваясь о встречах для себя и своей дочери, она позаботилась о том, чтобы сохранить свое инкогнито.

Когда миссис Гиббинс и ее дочь рассказали профессору Джеймсу о своем опыте общения с миссис Пайпер, он, хотя и разыгрывал перед родственницами, по его собственным словам, роль esprit fort (скептика, вольнодумца), был тем не менее настолько поражен «удивительным характером сообщенных ими фактов», что несколько дней спустя сам попросил о сеансе для себя и миссис Джеймс и добился своего. Именно после этого первого сеанса он написал мистеру Ф. У. Х. Майерсу, предварительно пояснив, что миссис Гиббинс с дочерью отправились к миссис Пайпер «исключительно из любопытства». Он писал: «Она (миссис Гиббинс) вернулась с заявлением, что миссис П. выдала ей длинный перечень имен членов нашей семьи, в основном личных имен, а также сообщила факты об упомянутых людях и их родственных связях, знание которых с ее стороны было бы непостижимым без наличия сверхнормальных способностей. Моя невестка пошла к ней на следующий день, и, по ее рассказам, результаты оказались еще более впечатляющими. Среди прочего, медиум точно описала обстоятельства жизни автора письма, которое она приложила ко лбу после того, как мисс Г. передала его ей. Письмо было на итальянском языке, и его автор был знаком лишь двум людям в этой стране». («Труды Общества психических исследований», т. VI).

О своих впечатлениях от первого совместного с женой сеанса профессор Джеймс пишет так: «После первого визита у меня сложилось впечатление, что миссис П. либо обладает сверхнормальными способностями, либо знает членов семьи моей жены в лицо и по какому-то счастливому стечению обстоятельств оказалась осведомлена о таком множестве подробностей их домашней жизни, что смогла произвести столь ошеломляющее впечатление. Однако мое дальнейшее знакомство с ее сеансами и личное общение с ней заставили меня абсолютно отвергнуть второе объяснение и поверить в то, что она обладает сверхнормальными способностями». («Труды…», т. VI).

Если у кого-то из нас возникнут сомнения в том, что профессор Джеймс уже тогда в полной мере осознавал необходимость проявлять предельную осторожность и тщательность при изучении явлений подобного рода, или если кто-то сочтет его человеком, которого легко было «одурачить», то отрывок из его рецензии на книгу Э. Сарджента «Планшетка», впервые опубликованной в газете Boston Daily Advertiser в 1869 году, должен навсегда развеять эти подозрения:

«Если бы наш автор, – писал профессор Джеймс, – совместно с несколькими хорошими медиумами провел ряд экспериментов, в которых все было бы защищено от малейшей возможности обмана, памятуя о том, что в подобных случаях ничью порядочность нельзя принимать на веру и что такие личные меры предосторожности не могут быть истолкованы как оскорбление, он, вероятно, внес бы гораздо больший вклад в прояснение этого вопроса, нежели сейчас».

И далее в той же статье: «Однако автору, пишущему с явной целью пропаганды, следовало бы лучше понимать отношение этого сословия (то есть ученых) и помнить, что один-единственный отчет, за который можно поручиться лично и который получен в условиях ТЩАТЕЛЬНЕЙШЕГО контроля, скорее привлечет их внимание, чем сотня поразительных, но довольно туманных рассказов из вторых рук, которыми пестрят страницы этой книги. Нынешнее отношение общества к этому вопросу в целом, – проницательно замечает профессор Джеймс, – столь же экстраординарно и аномально, сколь и постыдно для претензий эпохи, гордящейся своим просвещением и распространением знаний. С одной стороны, мы видим десятки тысяч уважаемых людей, которые признают как непреложные факты то, что другие десятки тысяч, столь же уважаемых, называют жалкой и презренной иллюзией; в то время как третьи десятки тысяч довольствуются тем, что пассивно стоят в неведении и сомнениях между этими двумя армиями, хотя сам предмет – если рассматривать его по справедливости – представляет собой поистине трансцендентный интерес. При таком положении вещей взаимные обвинения – это пустая трата времени. Тем людям, которым небезразличны интересы истины, следует помнить, что личное достоинство в данном случае не имеет практически никакого значения».

Мысли, столь верно выраженные профессором Джеймсом в этой статье, написанной более полувека назад, в равной степени актуальны и сегодня, с той лишь разницей, что «десятки тысяч» в каждом из лагерей превратились теперь в «сотни тысяч». Каково же, интересно, будет положение вещей еще через пятьдесят лет!

В течение восемнадцати месяцев после своего первого опыта общения с миссис Пайпер профессор Джеймс не только провел еще несколько сеансов, но и фактически взял под свой контроль всю организацию встреч, которые миссис Пайпер давала в этот период под его руководством. Профессор Джеймс сам договаривался с ней о приемах для всех посетителей, и ни в одном случае имена ситтеров (клиентов) не сообщались ни ей лично, ни в ее присутствии. В отчете о некоторых феноменах, полученных в то время и опубликованных в «Трудах» Американского отделения Общества психических исследований, профессор Джеймс, в частности, пишет:

«Медиум продемонстрировала самую поразительную осведомленность о делах этой семьи, говоря о многих вещах, неизвестных никому из посторонних, и которые никакие сплетни не могли бы донести до ее ушей. Эти подробности ничего не доказали бы читателю, если бы не были напечатаны in extenso (полностью), с подробными примечаниями самих участников сеанса. В конечном итоге все сводится к личному убеждению. Моя собственная убежденность не является доказательством, но, думается, будет уместно ее здесь зафиксировать. Я убежден в честности медиума и в подлинности ее транса; и хотя поначалу я был склонен считать ее "попадания" либо удачными совпадениями, либо результатом того, что она знала, кто перед ней сидит, и была в курсе его или ее дел, теперь я верю, что она обладает пока еще не объясненной силой».