Проблемами левых пытались воспользоваться их соперники. И черносотенцы в лице юриста Купряшина, и кадеты пробовали создать подконтрольные им профсоюзы. Эти попытки не имели успеха. Более того, попытка кадетов издавать собственную газеты («Астраханский дневник») была пресечена полицией[114].
Грабежи и раньше были обыденным делом, но теперь бандиты стали изображать из себя благородных разбойников и прикрываться политикой. Все это вызывало возмущение не только у населения, но и у левых. Никакого отношения, по крайней мере в Астрахани, к пополнению партийной кассы «экспроприации» не имели. А политические последствия носили самый отрицательный характер. В конце мая полуразгромленный астраханский комитет РСДРП разместил в прессе отдельное обращение по этому поводу. «Мы отвергаем экспроприацию денежных капиталов в частных банках и все формы принудительных взносов для целей революции», – отмечали социалисты[115].
16 июля «именем революции» был ограблен извозчик, а 29 июля – винная лавка на углу Казанской и Ново-Лесной[116], из которой вынесли 375 рублей. Особое беспокойство властей вызывал транзит оружия на Кавказ, где в самом разгаре были столкновения между армянами и мусульманами. В доме Широкова на Пароходной улице было изъято три ящика с винтовками, предназначенными для получателей в Баку[117].
Впрочем, некоторые сообщения о левом терроре носили откровенно анекдотический характер.
25 сентября на городской пристани к полицейскому Мурову подошел 35-летний мужчина и сказал, что у него есть важное дело. Мужчину отвели в участок. Здесь таинственный незнакомец сообщил, что прибыл из Саратова в целях убийства губернатора и почему-то еще купца Гентшера. Далее он поведал, что опасное поручение было дано Нижегородским комитетом партии эсеров, что у него есть восемь бомб и два сообщника, и что товарищи по предприятию отказались поделиться с ним деньгами, отчего он и пошел сдаваться. На следующее утро мужчина протрезвел и сообщил, что все выдумал[118].
Еще 6 мая полицией был арестован реалист 7-го класса Мордвинцев. Мордвинцев вел агитацию уже несколько лет и считался за руководителя Военной секции группы РСДРП. В его вещах при обыске были найдены эсдековские листовки. Одноклассники собрали несколько десятков подписей учащихся в защиту своего товарища, но власти оказались непреклонны.
Однако кружковая работа продолжалась. Владимир Сарабьянов вел занятия по историческому материализму, Христофоров по политэкономии, Никитин по аграрному вопросу.
В октябре вспыхнула забастовка в гимназии. Поводом послужил конфликт с одним из преподавателей, который отнял у учащихся революционные журналы «Молот» и «Народная воля». Администрация ответила угрозой закрытия учебного заведения и срочно собрала родителей. Родители рассудили, что учеба важнее. Под давлением с двух сторон гимназисты вернулись к занятиям. Но начальство решило не оставлять выступление без последствий и двадцать гимназистов были отстранены от занятий на несколько месяцев[119].
В гимназии несмотря на опасность отчислений прошла новая сходка. Сорок учащихся потребовали удалить полицию из стен гимназии и восстановить отстраненных товарищей. Их тоже отстранили[120]. Христофоров и Саградьян были исключены.
10 ноября социал-демократы с эффектом распространили листовки в театре Плотникова[121]. «В то время как опустился занавес в 21.30 после первого действия с 3-го яруса напротив оркестра были выброшены листовки РСДРП». Весь ряд был выкуплен гимназистами. В листовках от имени социал-демократии содержался призыв выбрать в Думу «наиболее честных и искренних защитников нашей партии». Никто ни на кого не донес, и жандармерия никого не нашла[122].
Летом 1906 года в преддверии выборов в Госдуму в селах прошли массовые сходы. Во Владимировке триста человек требовали земельной реформы[123]. Люди собирались в Ивановке, Николаевке, Красном Яру.
Стихийный митинг произошел в августовское воскресное утро на базарной площади в Болхунах. Неизвестный молодой человек завязал разговор с торговцами о политике и вскоре перед ним стоял весь базар – 400–500 человек. Разговор шел о налогах, бедности и разгоне Думы. Несколько сельских полицейских были бессильны. За помощью они обратились к… батюшке. Тот приказал звонить в колокола, чтобы люди не могли слышать друг друга. Это не имело результата. Тогда одетый в рясу образец морали и нравственности попробовал пустить слух, что «сообщники агитатора поджигают село с четырех сторон». Его высмеяли и выгнали. Митинг заканчивался. Селяне проводили агитатора до околицы, заблокировав попытки полиции его задержать.
На следующий день власти арестовали трех наиболее активных болхунцев, и жителям пришлось еще раз собираться, на этот раз уже чтобы вызволить односельчан. Собрание получилось массовым и власти отступили[124].
Серия столкновений прошла между ловцами и рыбоохраной в приморских селах.
Но самые главные события произошли на крайнем севере губернии, где власти сами создали себе проблемы. Местные городски и села объезжал вице-губернатор Масальский, являвший собой образец начальственного самодура. Прежний губернатор покинул регион, нового еще не назначили, и Масальский вовсю пользовался положением.
23 августа он прибыл в Николаевскую слободу. Здесь как и везде он в совершенно оскорбительном тоне общался с нижестоящими по службе, но неожиданно получил отпор. Местный старшина Василий Беляев (1867) заявил, что общаться с собой в таком тоне не позволит. Масальский приказал арестовать смелого старшину и отбыл дальше.
Беляев был не просто старшиной, а весьма популярным человеком в округе. Поднявшись на торговле мукой, он начал поддерживать местные газеты и даже открыл книжный магазин. Поэтому его хорошо знали и относились с уважением.
Ночью старшину Беляева под конвоем отправили в городок Царев, а в восемь утра во всех восьми церквях слободы раздался набат. На площадях раздался крик: «Украли старшину!». Быстро образовавшаяся толпа пошла разбираться с начальством. Бледный земский начальник стоял посреди народа, неистово крестился и сбивчиво рассказывал, что во всем виноват врио губернатора. За неимением губернатора, земского начальника все равно посадили в холодный подвал. Остальные представители власти бежали из города, спешно ускакав на лошадях или сплавившись вниз по реке. Становой пристав запоздал и нашел лишь старую лодку без весел. Ему пришлось грести доской.
Контора была разгромлена. Книги недоимок уничтожены. На площади собралась огромная толпа. Из подвала вытащили земского пристава, который сняв шапку и кланяясь во все стороны, просил снисхождения. Его отпустили. Была создана народная дружина. Вечером поступила телеграмма от врио губернатора: «Передайте жителям слободы, что еду сам с казаками и пулеметами. Пусть выдают зачинщиков. В противном случае выселю всех из слободы».
Николаевцы не испугались и на втором массовом сходе отбили телеграмму в министерство внутренних дел в Санкт-Петербург. А вот Масальский не приехал. Вместо него 31 августа Николаевскую слободу посетил новый астраханский губернатор Соколовский[125].
На этом все стихло. Дальше были аресты, следствие, освобождение Беляева, а спустя 10 с небольшим лет николаевцы в ходе нового бунта линчевали полицейское начальство.
Астраханских черносотенцев возглавил сорокалетний владелец музыкального магазина Нестор Тиханович-Савицкий. Он проводил собрания все у того же Ночлежного дома и писал письма Николаю II. Особое внимание Тиханович-Савицкий уделял евреям, явно полагая их более талантливыми и развитыми, чем русских. «Государь! – писал Тиханович-Савицкий. – Мы умоляем тебя не расширять права евреев. Подумай, Государь! Шесть миллионов евреев, то есть шесть миллионов умных, энергичных, пронырливых и настойчивых людей, враждебных всякой государственности. Русскому народу при его слабом, неустойчивом характере, при нехватке энергии в отставании своих интересов не по силам будет бороться с предприимчивыми евреями»[126].
В выборах в Госдуму Тиханович-Савицкий призвал не участвовать, полагая, что «туда попадут все равно одни жиды»[127].
Свои манифесты Тиханович-Савицкий публиковал в астраханской либеральной прессе. Каждое воззвание сопровождалось издевательским комментарием редакции, но Тихановича это не смущало. Он ссылался на то, что на свою газету у него денег нет. Штылько размещал в «Астраханском вестнике» эти публикации, время от времени сопровождая их ироничными комментариями. Тревоги о том, что беспокойные письма Тихановича-Савицкого разожгут в астраханцах антисемитские настроения Штылько не испытывал и в этом был прав.
Впрочем, нельзя сказать, что Союз русского народа в Астрахани ограничивался одним эпистолярным жанром. «Союзники» проводили собрания все у того же Ночлежного дома, местами весьма многолюдные. Но им не хватало оппонентов. Все политические мероприятия к этому времени были запрещены властями. В один из декабрьских вечеров полиция оцепила Литературно-драматический кружок, прервав представление и переписав всех присутствовавших. На этом кружок фактически прекратил свою деятельность[128]. Даже кадетам не разрешали проводить собрания. Октябристы ввиду своей малочисленности ограничивались клубными встречами. Поэтому когда «партия мирного обновления», стоявшая правее кадетов и ставшая затем основой фракции «прогрессистов» в Госдуме решилась на публичное собрание, Тиханович-Савицкий мобилизовал на эту встречу весь свой актив и сорвал ее. Актива у него было 150 человек[129].
