И эсеры, и социал-демократы призвали к забастовкам. Вообще, в это время обе партии выпускали очень много листовок. Часть из них была привозная – от ЦК ПСР, Поволжской группы ПСР и даже «Боевой организации ПСР». Другие были местными и адресными. Эсеры печатали листовки на гектографе, у социал-демократов еще имелась подпольная типография.
«Мы печатаем прокламации, распространяем их и прочее, – вспоминал реалист Иван Саградьян, – Однажды я чуть не попал в руки полиции. Мы сняли квартиру. Это была жалкая избенка, расположенная в глубине двора на 2-й Бакалдинской улице. Только что расположились. Разостлали бумаги, наладили шапорограф, начали снимать с доски первые листки. Вдруг влетает с улицы наш часовой и рассказывает, что улицы двигается чуть ли не с десяток полицейских. Я взял шапирограф. Остальное, часть бумаг – забрали товарищи. Вышли во двор, перелезая через забор. Успел вовремя»[65].
Группа РСДРП по оценкам жандармерии насчитывала более 80 человек, половина из которых состояла в боевой дружине, впрочем, не имевшей оружия. Имевшиеся ранее револьверы были конфискованы при арестах, а приобрести взамен другие было сложно: по новому постановлению разрешение на приобретение оружия давал лично губернатор[66].
У эсеров дела обстояли хуже. Их организация насчитывала всего 25–30 человек, преимущественно в городской трамвайной компании. Несколько активистов работали в судоходстве и судоремонте – на заводе Нобель, в «Мазуте» и «Восточном обществе». К организации присоединился арестованный ранее депутат Евреинов, заработавший в тюрьме туберкулез. Для его освобождения был внесен крупный залог в размере 1000 рублей. Часть суммы, скорее всего, внесли служащие фирмы «Нобель», где служил брат Евреинова Михаил. С согласия властей Евреинов отъехал на лечение, и его место занял студент Кафанов, сумевший где-то раздобыть типографский шрифт[67].
Накануне 1 мая губернатор выпустил официальное заявление, угрожая в случае выхода астраханцев на улицы бросить против них войска. Угроза не возымела никакого действия.
30 апреля состоялось сразу две манифестации приказчиков, выступивших в качестве ударной силы сопротивления. Двести человек собрались в привычном месте, то есть под окнами губернатора, а потом прошлись до порта. Еще сотня человек отправились через всю южную часть города в парк велосипедистов. Среди собравшихся раздавали социал-демократические и эсеровские листовки. Попытка полиции провести задержания была пресечена.
«С утра 1 мая 1906 года улицы города пестрели группами рабочих и других лиц в красных рубашках, снимавших рабочих с работы и закрывавших магазины (за исключением ресторанов, пивных и кабаков), – писала пресса – Были сняты с работы и наборщики типографии, вследствие чего астраханские газеты не вышли. К 10.00 в городе закрылись все торговые заведения. На улицах людно, масса красных рубах»[68].
Служащие городской Управы устроили голосование и в соотношении 38:8 решили тоже прекратить работу и праздновать. Несколько сот рабочих собрались у Биржи.
У дома Губина произошла стычка. Здесь на первом этаже располагались магазины, а рядом на Кутуме обыкновенно разгружали рыбу. Прибывшие с низовьев ловцы и местные извозчики к первому мая были настроены отрицательно. У них была сдельная оплата и терять деньги в разгар сезона они не хотели. Приказчики, пришедшие закрывать работу, были неожиданно атакованы и избиты. Одному из них выбили глаз. Разогнав приказчиков, обозленные извозчики стали искать хорошо одетых людей, подозревая в них социалистических агитаторов. Двум астраханцам, случайно шедшим мимо, пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы и прятаться в аптеке. «У входа в аптеку стал старик-священник, который поощрял толпу, говоря – бей их, бей!». Осажденным удалось уйти через задний ход и подкупив одного из извозчиков, бегло покинуть место событий. В них швыряли камни и пытались догнать.
Зато социалисты к полной неожиданности властей и восторгу публики провели митинг на Канаве. В самом прямом смысле этого слова. Со стороны стрелки прибыло тридцать разукрашенных красными флагами лодок. «Вся Канава была запружена народом так, что не было прохода. Толпа в самом разношерстном составе фланировала с песнями самого современного характера до революционных включительно. С лодок неслись „марсельеза“ и речи, с берега им отвечали. С лодок пускали и фейерверки»[69].
Идея митинга на воде понравилась. В последующие несколько недель акции с лодками на Канаве повторялись многократно и часто затягивались до полуночи.
Но уличными акциями дело не ограничивалось. 20 мая социалисты пришли на митинг в «Общественном собрании», организованный кадетами. Кадетов было мало, а социалистов и людей им симпатизирующих много. Залы и хоры были переполнены. После доклада кадетского лидера Дайхеса слово взял эсдек Редкозубов. «Редкозубов критически разобрал весь доклад Дайхеса и сильно обвинил кадетов. Речь его с начала до конца прерывалась аплодисментами даже со стороны кадетов». Дайхес попытался оправдаться, но несмотря на опыт помощника присяжного поверенного делал это, как отмечали смотревшие на зрелище с восторгом журналисты, вяло и неубедительно. Дело закончилось тем, что кадеты ушли с собственного мероприятия, а эсдеки азартно переключились на эсеров. Последние предлагали проигнорировать выборы в госдуму и поддержки в зале не получили. Собрание закончилось ближе к полуночи с полным торжеством социал-демократов[70].
Через пару дней Редкозубов был избран делегатом съезда партии и уехал вверх по Волге на теплоходе. На съезде он примкнул к меньшевикам, и каких-то особо интересных мыслей не высказал.
Если левые агитаторы проводили время весело, то рабочие были настроены решительно и несколько сурово.
Весной серьезного успеха добился профсоюз бондарей. В результате проведенной забастовки заработная плата была увеличена на 25 %[71].
12 мая забастовали шестьсот каменщиков. Товарищи по профессии ходили по мелким производствам и предлагали сняться с работы. Никто не отказывался. По дороге каменщикам встретился кабриолет с двумя подрядчиками, ранее обманувшими рабочих по зарплате. Кабриолет был остановлен, пассажиров серьезно потрепали[72].
Через пару дней забастовали сапожники. Они требовали восьмичасового рабочего дня и вежливого обращения.
Сокращения рабочего дня, но до девяти часов, требовали и организовавшие стачку конопатчики фирмы «Кавказ и Меркурий».
Бастовали плотники и строители Ямгурчеева моста.
Еще с утра в городе разливалось напряжение. В полдень у Биржи прошел инцидент, обративший на себя внимание. Толпа рабочих обсуждала создавшееся положение и бездействие либеральной Думы, которой было не до трудовых прав. В выражениях люди не стеснялись, а один из них даже выстрелил в воздух со словами: «Вот как надо поступать!». Социал-демократы позже рассказывали, что это был эсер, но полиция не установила стрелявшего. Проходивший мимо предприниматель имел неосмотрительность громко посожалеть, что рядом нет казаков и был слегка побит.
Вечером масса народа собралась в Александровском саду. Пели «Марсельезу». Позднее власти рассказывали, что из толпы раздавались выстрелы, но многочисленные свидетели этого не подтверждали, да и в кого было стрелять?
«На бульваре было многолюдно, разнохарактерная публика: и чисто одетые мужчины, и дамы, и много рабочих и интеллигентной молодежи. В общем, площадка и главная аллея были запружены. Гулявшая публика двигалась по велосипедной аллее, рабочие группировались на площадке, в середине интеллигентные молодые люди о чем-то мирно беседовали с отдельными группами рабочих», – описывал происходившее полицейский пристав Верблюдов.
Но картина не была и совсем уж благостной. Размеренный ход митинга – одного из многих – прервал Верблюдов, потребовавший перестать называть государя-императора «кровопийцей». Митингующих было существенно больше, чем полицейских, поэтому наряд просто выпроводили из сада. При этом Верблюдов получил несколько толчков и лишился погона. Через некоторое время прибыл полицмейстер Рахманинов и сцена повторилась уже с ним.
Полицмейстер Рахманинов озлобился и отправился в Красные казармы к казакам.
Собственно, все уже заканчивалось и народ начал расходиться, как выяснилось, что у южных ворот стоит наряд полиции с обнаженными шашками. Полиция напала на выходивших. Народ бросился обратно в сад, однако остальные выходы оказались закрыты.
Неожиданно в сад ворвалась сотня казаков. Началось избиение. Люди пытались пробраться перелезть через решетки и получали удары в спину.
«Публика в страхе стала разбегаться. Одна барышня, перелезая чрез ограду, зацепилась платьем за решетку. Казак избил ее нагайкой. Некоторые из казаков кричали: „товарищи, разгоняйте, но не бейте.“ Один мужчина, видя избиение, крикнул: за что бьете! Казак ударил его нагайкой по голове, тот упал. Ему было нанесено несколько ударов городовыми, шашками».
Приведем еще одно свидетельство:
«Со скамеек около эстрады произносились речи, их слушала большая толпа. Масса публики, в том числе женщины и дети, гуляла по садику. Еще засветло явилась полиция. Толпа начала кричать: „долой полицию!“. Ораторы стали уговаривать толпу не обращать на полицию внимания и продолжать митинг. Но часть толпы была возбуждена и полицию оттеснили с площадки в аллею, дальше от ораторов. После удаления полиции митинг спокойно продолжался и никаких револьверов и выстрелов никто не видел и не слышал. В кого могла стрелять толпа, когда в самом саду ни полиции, ни казаков не было?
