Мы оказались на любовь ловки́:
так всеми фибрами и с ними иже
совпав… так все отдав… так взяв взамен…
так сплошно сдавшись во взаимный плен…
Толпа нам подготавливала ниши
для пяток и локтей, на время лишних,
для на́ стороны сбившихся колен…
А если рынок становился сонным,
а страсть нас смаривала наповал,
зенит свое перо в нее макал
и подстрекал ее на новый шквал
уколом в око – отраженным солнцем
от люстр хрустальных, блесток и зеркал…
Ты так углеволос!.. Я взрыла копны —
те бились штормом в пятипалый риф…
Толпа плыла, расплескивая кофе,
мы уклонялись сменой поз и корчей
от жгучих клякс, а ты, бежевокожий,
чертил наш пляс, так правя наши кости,
как требовал того твой древний, колкий,
военный, угловатый, ломкий шрифт…
Две белых майки, полуобнажив нас,
сшептавшись на побег, сползли с руки…
Штанина о штанину терлись джинсы —
искрились и спекались их замки
и капали на землю плавкой дробью…
Артерий пара, вздутая любовью,
вдоль наших горл взорва́лась, но потом —
моя с твоей – срослась вдоль рваных кром,
чтоб жизнь текла
по двум телам
единой кровью…
Толпа не замечала нас вдвоем,
обвитых шеями: ведь наши лица
смотрелись порознь – с разных двух сторон…
Базар при Станции – не заграница
ни для кого: здесь торг, здесь люд роится,
в ходу блины, фалафель, шварма, пицца,
наполеон…
Толпа смещается – базар кренится,
непотопляемый в волна́х времен…
Похолодало… У ноги – подножка…
Морозец из распахнутой двери́…
Прихватывая рану и одежку,
вхожу нечаянно… сажусь к окошку… —
рефлекс! Хоть и условный… Изнутри,
опомнившись, кричу: я понарошку!..
Я выхожу!!! Водитель, отвори!!!
Спаси от странного самоизгнанья
из рая в ад!!!
Еще я плод познанья
до зерен не догрызла!!!
Это лорд,
обидчик старый из воспоминанья,
заставивший атакой невниманья
покинуть субтропический курорт
двух женщин в спешке, в страхе опозданья
убраться прочь до нового страданья, —
тот сноб, «воображала первый сорт!»,
заколдовал нас тем, что был к нам мертв,
в рабынь автобусного расписанья…
Страх упустить мотор
с тех пор
остер!..
Пока мы огибаем рынок с края,
