ее курчавость проволочной мельче
и металлических витков полегче…)
Она застыла на скамье, одна,
курортным отдыхом опалена,
на ней был белый сарафан, и плечи
жглись парой фитильков из белой свечки…
Я любовалась ею, мной – она…
Неве́сть откуда взявшись, некий сударь
присел на краешек ее скамьи:
по-царски прям, Романов впрямь, стиль, удаль
угадывались в нем, вмиг безрассудно
я избрала его главой семьи.
Он не кивнул нам, не взглянул и мельком
на женщину, которой так под стать
пришлась покатость парковой скамейки,
не расхвалил ей дочь пред тем, как встать…
Не юн, не стар, но, с тростью не по моде,
он был одет не по погоде в плащ —
киношный лорд… Он думал: «Дождь? Нет, вроде
безоблачная синь!.. Зенит горящ!»
Он не сказал нам «здравствуйте!». Назавтра
в курсовочной столовой нашей завтрак.
Мы оказались за одним столом.
Мы ели: мама – молча, я – с азартом,
куражась, хохоча с набитым ртом,
за вилку взвитую цепляясь бантом…
Мы были за столом – как за борто́м…
Бог нас не спас… Лорд настоял на том…
Она была красивей, я – отважней…
Дендрарий, полный листьев, стал бумажней…
Ей – сак, мне – узел из подстилки пляжной,
как будто мы готовили побег.
Из Сочи мы уехали с пропажей
былой любви друг к другу и к себе…
Спохватываюсь…
Пестрая орава
вещей, вещиц въезжала в Тель-Авив,
они держались цепко – вида вид,
при выгрузке паруясь – се ля ви!
Нашествие любви! Любви облава!
Нагромождение любви!!!
Толпа шумела,
шаталась, жалась, превращалась в ком…
А ты был не таким, как все кругом.
Ты был в толпе последним из шумеров,
владевших клинописью как клинком,
из тех поэтов, что своим стихом
всего острей самих себя увечат.
В тепле толпы дозрела наша встреча.
Автобус твой причаливал к толпе
не с севера, как мой, а… с Междуречья!..
Чтоб в центре рынка – в гуще человечьей —
меж стоп твоих застрять моей стопе…
Мы обнялись, как будто мы знакомы.
Полкосмоса – за мной, пол – за тобой —
бесполые пространства! Но истомы
вот и они полны в июльский зной,
и друг по другу неуемной страсти,
и небывалой – у пустот! – тоски,
бесплотные стихии – для объятий,
какие им, безруким, не с руки, —
они присвоили себе две наши стати
и взяли нас в любовные тиски
на лучшей – для соития стихий —
из всех Автобусных Центральных Станций.
