Аллу Сант – Рейтузы для дракона. Заклинание прилагается (страница 36)

Глава 27. Розовый рейтузы

Анна

Я как раз подрубала подол на ночной рубашке для вдовы, которая хотела спокойно спать без поучений от привидения своего усопшего мужа, когда мне пришло послание от герцога.

Я не сразу решилась его открыть, какое-то время смотрела на него и прикидывала, что он мог написать. Хорошего было мало, но всё же решила, что гораздо лучше не мучиться, а узнать. Так что быстро раскрыла письмо и прочитала.

А потом перечитала. И ещё раз. И, пожалуй, ещё, потому что мозг отказывался принимать полученную информацию как факт, а не как бредовую шутку.

«Уважаемая госпожа Анна. Прошу вас срочно изготовить для меня одну пару ритуальных рейтуз розового цвета. Цвет желательно максимально насыщенный. Фурнитура — на ваше усмотрение, но обязательны завязки. Размер — стандартный герцогский. С уважением. Д.Б.»

Розовые. Ритуальные. Рейтузы.

Мой палец судорожно сжал край бумаги, а взгляд застыл где-то между строчкой «максимально насыщенный» и словом «завязки». И только после четвёртого прочтения, когда глаза начали дёргаться от напряжения, я чуть было не уронила утюг.

— Осторожно! — завопил тот, вскидываясь паром. — Женщина, ты что, совсем? Это же я! Твой бесценный источник сплетен и информации! Со мной нужно обращаться бережно и с любовью.

— Прости, — пробормотала я, отставляя его на место. — Но герцог мне только что заказал… розовые… рейтузы.

— Не может быть, — выдал утюг и замолчал. Видимо, даже он сейчас пытался осознать случившееся и принять новую реальность, где герцоги заказывают магическое нижнее бельё у матерей-одиночек.

— Я же не сойду с ума, если их сошью? — спросила я вполголоса, больше себя, чем его. — Ну, допустим, ткань подберу, цвет найду. Допустим, шов под шнуровку укреплю. Но зачем? И почему именно ко мне?

Утюг промолчал. Он шипел, как дракон в кипятке, но слов не находил.

Я села за рабочий стол, разложила записку, сверила стиль письма — да, это точно не шутка, и почерк явно герцогский. И подпись — короткая, как удар хвостом по гордости. Всё серьёзно. До ужаса.

— Ну что ж, — вздохнула я, достала рулон хлопка с примесью эластана, — заказывают — шьём. Мы же не гордые. Главное — оплату заранее.

И пока я подбирала нужный оттенок розового, в голове стучалась только одна мысль: что за магия должна быть у таких рейтуз? Вложить в них огнезащиту? Противозачатие? Или, не приведи звезда, приворот?

Я взяла перо, вздохнула и нацарапала ответ:

«Уважаемый герцог. Заказ получила. Работа начата. Уточните, пожалуйста, какой тип магии должен быть вложен в указанный предмет гардероба, чтобы соответствовать его ритуальному назначению. С уважением. Анна.»

Я перечитала, поправила «предмет гардероба» вместо «рейтуз» — ради собственного душевного равновесия — и отправила герцогу.

Прошло несколько часов. Ответа не было.

Я проверила артефакт в который приходили записки, но он был пуст. Я даже снова напитала его магией для верности, но положения дел это не улучшило.

Я продолжала работу над розовыми рейтузами с выражением лица, которое, наверное, лучше всего подходило бы к вышивке по живой жабе. А ткань, между прочим, оказалась капризной — вела себя, как девица на весенней ярмарке: всё время стремилась перекоситься, скатиться в складку и возмутительно перетянуть внимание на себя.

В этот момент дверь мастерской отворилась сама собой — без стука, без пафоса, без парада магических искр и в нее вошла моя дочь.

Спокойная. Улыбающаяся. С руками за спиной, как будто прятала за ними грандиозный сюрприз, от которого у любой матери начнёт дёргаться глаз и отваливаться последние нервы.

— Мама, — произнесла она с той мягкостью, которую дети обычно используют перед тем, как попросить завести летающего жеребца или съездить на край света за редким вареньем, — я тут подумала. Ты ведь уже начала шить, да?

Я прищурилась, не вставая из-за стола.

— Начала. А ты, смею надеяться, не думаешь, что это для тебя?

— Ну что ты, — махнула она рукой с фальшивым ужасом, — это же для него. Только... знаешь, будет гораздо удобнее, если они будут сниматься магически. То есть — по желанию. Это ведь очень полезная функция!

Я замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

— Стоп, — сказала я медленно, откладывая иглу. — Кто — он?

— Герцог, — радостно пояснила дочь, словно речь шла о нашем дворовом коте. — Он же их носить будет. Значит, логично, чтобы они снимались тогда, когда он этого захочет. Сами. Ну, чтобы без неловкостей, если вдруг… ну ты понимаешь.

Я не понимала. Вернее, я понимала слишком многое, и именно это было пугающе.

— Аурелия, — начала я очень, очень медленно. — Ты разговаривала с герцогом?

— Ну, не то чтобы прямо… официально. Но мы... поболтали. Немного. По пути от дома до угла. Он был растерянный. А я — я же добрая. Решила помочь.

— Помочь? — повторила я с выражением лица, с которым обычно смотрят на мышь в кастрюле с супом.

— Ну да. Он ведь хороший. Правда. Просто… глуповат. И одинок. И, кажется, немного боится тебя, но я сказала, что ты не кусаешься и почти не ставишь в угол!

Это был уже не просто удар. Это был финт судьбы с поворотом на сто восемьдесят и сальто через разум. Моё внутреннее ощущение покоя сгорело, как старая салфетка под огненным шаром.

— То есть, — выдохнула я, чувствуя, как в мозгу начинают раскручиваться спирали тревоги, — вы с ним… заключили… соглашение?

— Мы… сотрудничали, — с достоинством ответила дочь, выпрямившись и скрестив руки на груди, как маленький юрист с кристально чистой репутацией. — Но не волнуйся, всё было в пределах приличий. Я просто сказала ему, что ты не такая уж и страшная. Ну… только иногда. Когда голодная. И если тебе испортили выкройку.

Я открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла. Но Аурелия уже набрала темп и не собиралась останавливаться.

— И что если он будет вести себя хорошо, ты, может, подумаешь. Но, — она подняла палец, — только если будет слушаться. Без самодеятельности и прочих мужских штучек.

Я медленно закрыла глаза, потом открыла и попыталась глубоко вдохнуть. Спокойно. Ровно. Как учили в тех самых книжках по саморегуляции, где всё так легко и вдохновенно описано, будто ты не мать-одиночка, а болотный лотос. Получилось далеко не сразу. Воздух застревал где-то между возмущением, тревогой и попыткой осознать, что моя дочь в свои шесть с половиной уже строит политические альянсы — и, похоже, вполне успешно.

Аурелия стояла на месте. В её глазах плясали весёлые огоньки стратегического гения, природной сообразительности и вселенской уверенности в своей правоте. Я знала этот взгляд. Именно с таким она однажды убедила мясника дать ей скидку на ветчину, потому что «она поможет спасти мир».

— Аурелия, — сказала я, подбирая слова, как кто-то, у кого в руках нитка, но иглу он давно потерял, — ты вообще представляешь, во что ты ввязалась?

— Конечно. Я — посредник, — ответила она с таким выражением лица, словно получила за это звание грамоту из рук самого министра магии. — Мы с Лакомкой всё обсудили. Она, кстати, считает, что розовый тебе не идёт, так что держись подальше от герцогских рейтуз. Это опасный цвет.

Именно в этот момент коробочка, в которую обычно приходили сообщения, завибрировала с характерным деловитым трепетом, как будто хотела сказать: «А теперь приготовьтесь, это судьба».

Я встала и направилась к ней. Не потому, что знала, что сказать дочери, а как раз потому, что не знала. Когда ребёнок внезапно становится стратегом и дипломатом, взрослым остаётся только держаться за мебель и проверять коробочку на наличие новых ударов судьбы.

Внутри, как я и ожидала, лежала записка. Я аккуратно развернула её, хотя, признаться, сделала бы это в перчатках, если бы заподозрила, что бумага может быть заряжена ещё одним витком сюрпризов. Прочитала:

«Я приеду. Обо всём расскажу лично.»

Подпись была не нужна. Почерк я узнала бы даже с закрытыми глазами. Этот росчерк был слишком выразителен, слишком уверенно выведен — как у того, кто знает, что его слова, даже написанные в спешке, читаются с лёгким ознобом.

Я медленно подняла глаза на дочь.

— Он что, собрался сюда? Это твоих рук дело?

Аурелия лучезарно кивнула, как преподаватель, наблюдающий, как самый безнадёжный ученик наконец-то сложил две дроби правильно.

— Конечно. Я же сказала: нужно говорить прямо и без загадок. А то вы, взрослые, всё усложняете. Сидите, вздыхаете, шлёте друг другу странные письма про рейтузы… Никакой эффективности! Вот теперь и поговорите, как люди.

Я поняла, что сопротивление бесполезно. Моя собственная дочь устроила заговор с драконом, провернула сделку с элементами шантажа, провела тайные переговоры и теперь собиралась организовать дипломатическую встречу прямо в моей гостиной. Всё. Моя жизнь официально перестала быть нормальной и начала походить на плохо сшитый балахон — с перекошенными швами, странными прорезями и пуговицами в самых неподходящих местах.

— Хорошо, — сказала я, тяжело поднимаясь со стула. — Пусть приезжает.

Ну а что ещё я могла сделать.

Глава 28. Полная капитуляция

Дарен Бранд

Если бы кто-то неделю назад сказал мне, что я сам, без сопровождения и даже без утреннего кофе, отправлюсь в дом портнихи с охапкой цветов, коробкой марципана и ящиком зачарованных игл, я бы, скорее всего, посоветовал этому человеку немного отдохнуть. Но вот я стоял перед её дверью, сдерживая дрожь в левом веке, и пересчитывал подарки в надежде, что они сработают лучше, чем мои слова при прошлом визите.