Аллу Сант – Рейтузы для дракона. Заклинание прилагается (страница 37)

Тюльпаны были магические, яркие, с лёгким светом в лепестках. Марципан — красный, вишнёвый, редкого сорта, завернут в ленточку, словно сам старался понравиться. И, наконец, главный козырь: гравированный ящик с набором игл мастера Зальшпинга, которые сами находят шов, даже если он спрятан под подкладкой. Дар настолько недешёвый, что у меня до сих пор скрипели зубы. Но другого выхода у меня не было, точнее он был, но мадам фиолетовые оборки страшила меня намного больше, чем потеря крупной суммы денег.

Тем более, что мой союзник четко обрисовал все слабые стороны противника в послании написанным детским почерком, но коротко и по существу: «Вы сделали всё неправильно. Обязательно купить подарки и цветы, что-то полезное для шиться и что-то вкусненькое к чаю. Марципан — мама любит. Постарайтесь выглядеть прилично.»

Я не знал, как в мою жизнь так стремительно вошел шестилетний стратег, но, надо признать, её советы имели смысл. Тем более что в течение последних двух дней я прятался от своей «невесты» за шторами, под лестницей и, в особо тяжёлый момент, в кладовке с мукой. Так что да, я согласился на план ребёнка. Потому что план ребёнка — это пока единственное, что у меня было из разумного.

Я постучал трижды. Ни громко, ни робко. Просто как человек, пришедший поговорить. Хотя, если честно, я был готов к чему угодно, потому что прекрасно понимал выбора у меня нет. Или попытаться объясниться, или вернуться туда, где меня поджидают фиолетовые оборки, дочери мадам Сторн и перспектива жизни в браке, где моя роль будет сводиться к фотографии на свадебном торте.

А значит, я ждал. И надеялся, что она хотя бы откроет дверь.

Дверь открылась без скрипа, но с тем самым коротким щелчком, который обычно предвещает судьбоносный момент. Анна стояла на пороге — ровная спина, настороженный взгляд, руки не скрещены, но напряжение в пальцах выдавало, что расслабляться она не собирается. Впрочем, я и не рассчитывал на фанфары. Максимум, на то, что в меня не полетит сковородка.

Она молча оглядела меня, затем перевела взгляд на охапку тюльпанов, на коробку марципана и, наконец, на ящик с гравировкой, который я держал как особо ценный артефакт. На её лице проскользнуло что-то, напоминающее лёгкое удивление. Или, может быть, снисходительное «ну хоть старался» я не мог сказать точно.

— Проходите, — сказала она наконец, отступая в сторону и открывая мне путь в дом. Голос её был ровным, даже вежливым, но в этой вежливости чувствовалась твёрдость, которая не гарантировала благоприятного исхода этому визиту.

Я прошёл внутрь, стараясь не запинаться, не уронить ничего и, разумеется, именно в этот момент из-за угла, почти из воздуха, появилась Аурелия. Она не сказала ни слова — просто подняла большой палец, потом показала два уверенных жеста «всё будет хорошо» и «не тряси хвостом, ты справишься». Я кивнул ей едва заметно и сделал вид, что это не шестилетняя девочка сейчас удерживает мою психику в стабильном состоянии.

Анна, между тем, обернулась и снова посмотрела на меня — точнее, на всё, что я принёс. В её взгляде появилось что-то ехидное, почти весёлое, как у человека, который точно знает: самостоятельно мужчина так подобрать подарки не мог.

— Вам явно помогали, — сказала она, спокойно, даже почти дружелюбно.

И тут я спохватился. Подарок! Я чуть не выронил всё остальное, ставя цветы на ближайшую поверхность, сунул ей в руки ящик с зачарованными иглами и выдохнул:

— Это… для вас. Они… сами находят нужный шов. Последняя работа мастера Зальшпинга. Весьма… редкая вещь.

Она не сразу взяла ящик. Сначала снова смерила меня взглядом — с головы до ног, неторопливо, с таким выражением лица, словно мысленно примеряла ткань и прикидывала, в какой модели я буду смотреться наиболее прилично, а в какой — можно будет отправить прямо в гроб, чтобы не мучиться с покроем позже.

— Благодарю, — сказала она наконец. — Тогда, наверное, стоит выпить чаю.

И всё. Это была просто фраза, просто приглашение, без угроз, без подтекста, без особых интонаций — но я почувствовал, как что-то внутри меня медленно сжалось в комок. Потому что ещё никогда в жизни я не переживал так сильно… из-за чаепития.

Я кивнул. И прошёл следом за ней, надеясь, что хотя бы чай окажется без яда.

Чай был крепкий, сладости — изысканные, цветы благоухали, как будто им заплатили за это отдельно, и всё вокруг выглядело бы почти идиллически, если бы не молчание, повисшее за столом, плотное, с налётом лёгкой тревоги.

Анна держалась ровно, лицо её выражало спокойствие хозяйки, встречающей случайного соседа, а не герцога, которого она недавно выставила за дверь. Я старался говорить вежливо, не громко и, по возможности, внятно, что уже само по себе было подвигом, учитывая, что у меня слегка подрагивали пальцы от внутреннего напряжения. Я буквально чувствовал как вокруг шеи сжимает петля из фиолетовых оборок и понимал, что если сейчас ничего не выйдет, то у меня два выхода либо в гроб, либо под венец с мадам Сторн и что из этого хуже я откровенно не знал.

— Всё, что я хочу, — выдохнул я, когда количество глотков чая превысило допустимую для драконов норму, — это найти решение, которое устроит нас обоих, без давления или шантажа.

Это была полная правда, но прозвучало почему-то не очень. Анна посмотрела на меня, и я уловил весьма кровожадное выражение, с таким обычно мясники смотрели на корову перед убоем. Я нервно поежился, но приказал себе немедленно взять себя в руки. В конце концов я ведь всем известный галантный кавалер, неужели сейчас я не найду подхода к даме?

— Вы хотите предложить мне брак как выход из ситуации с образованием моей дочери? — уточнила она, как будто обсуждала новый способ починки молнии на зимнем пальто.

— Я хочу предложить вам соглашение, — уточнил я, почти обреченно, уже не надеясь на романтические формулировки. — На условиях, которые устроят обе стороны. Включая личное пространство, свободу в выборе интерьера и право вето на семейные праздники.

Анна промолчала. Это был не тот тип молчания, за которым следует пощёчина, но и не тот, после которого наливают ещё чаю. Впрочем, чаю я больше и не хотел и чувствовал себя как аквариум на двух ножках.

— То есть вы хотите, чтобы я спасла вас от брака с мадам Сторн, а вместо этого вы только оплатите обучение моей дочери? — многозначительно поинтересовалась швея, а я осторожно и незаметно выдохнул, потому что передо мной был не четкий отказ. Анна была готова торговаться, а торговаться я умел и любил.

Анна слегка подвинула к себе чашку, отпила один глоток и поставила её на блюдце с таким видом, будто теперь готова перейти к настоящему делу. Я почувствовал, как внутренняя тревога сменяется напряжённым ожиданием, потому что тон её был всё ещё спокоен, но это спокойствие напоминало затишье перед бурей.

— Давайте уточним, — произнесла она, выпрямляя спину и глядя прямо в глаза, — вы предлагаете мне брак не по любви, не по страсти и даже не ради общественного положения, а исключительно как способ решить собственную катастрофу?

Я приподнял бровь, на мгновение задумался и всё-таки кивнул, решив, что врать бессмысленно. Понятно, что, признавая это, я ставил себя в заведомо невыгодное положение, но я не сомневался в том, что история с мадам «всё фиолетовое» уже ей знакома, так что и смысла скрывать всё не имело.

— В таком случае, — продолжила она, неспешно поднимаясь из-за стола, — мне потребуется полный список ваших обязательств. Но прежде чем вы решите, что это будет простой формальностью, я хочу показать вам свой. И, разумеется, мы с вами подпишем договор.

Она подошла к комоду, извлекла аккуратно свёрнутый лист кальки и развернула его на столе передо мной. Строки были выведены твёрдой рукой, каждая — с номером и подзаголовком, как в деловом контракте. Я склонился над бумагой и начал читать. Пункты были не просто чёткими, они были заранее продуманными и не допускали двусмысленности. С одной стороны, это радовало, с другой — тревожило, потому что получалось, что она оказалась к разговору намного более подготовленной, чем я. Это было весьма неожиданно и неприятно, ведь я привык всегда и во всём быть первым.

Первый пункт предусматривал полную автономию в быту, включая право выбора текстиля, мебели и часов подъёма без согласования. Второй пункт закреплял её мастерскую как неприкосновенную территорию, в которую я не имел права входить без крайней необходимости, не менее подробно описанной в приложении. Третий пункт касался финансирования образования и развития её дочери — без ограничений по времени и без права отмены.

Четвёртый пункт был особенно интересен: он регламентировал правила поведения в публичных ситуациях. В том числе — запрет на спонтанные речи, танцы и вручение подарков, не прошедших предварительного одобрения. Это было несколько странное желание, но в целом я был с ним согласен.

Пятый пункт запрещал упоминание слова «рейтузы» в любой форме более двух раз в месяц, если только это не связано с государственным указом или экстренной необходимостью.

Когда я дошёл до седьмого пункта, в котором речь шла о праве на уединение не менее одного дня в неделю с отключённой магической связью и без визитов с моей стороны, я понял, что мне предстоит весьма неординарная семейная жизнь.