Аллу Сант – Рейтузы для дракона. Заклинание прилагается (страница 34)
Я вскочила со стула и рванула по дому в поисках самой важной девочки в моей жизни. Начала я с очевидного — спальня, ванная, закуток за каминной нишей, где она обычно строила себе штаб, когда хотела «помолчать в одиночестве», как она это называла. Потом заглянула под кровать, в кладовку, даже в сундук с тканями — и нигде, совершенно нигде её не было.
Я звала её громко, настойчиво и с возрастающей паникой в голосе. Я пообещала, что не буду ругаться, даже если она превратила занавески в крылья или вызвала мышей. Я клялась, что куплю ей мёд, шёлковую ленту и разрешу на один вечер не делать домашние задания, если она только откликнется и даст понять, что всё в порядке. Но в ответ было только зловещее молчание — густое, липкое, давящее на уши. И тогда, конечно, начали возникать самые мрачные образы.
А вдруг он вернулся? А вдруг, обозлённый отказом, он решил, что раз мать у него не выходит, то в отместку заберёт мою дочь? Это было страшно. Нет, это было ужасно. И именно в этот момент, когда руки дрожали, а сердце билось где-то в районе щиколоток, я наконец услышала тихий звук.
Не зов, не крик, не отчаянное «мама», а вполне себе уверенное мурчание с оттенком самодовольства и внутреннего удовлетворения. Я рванула туда, где предположительно звучал звук, споткнувшись по пути о пуфик, и буквально влетела в прихожую.
Она стояла в центре комнаты — целая, невредимая, спокойная, словно никуда и не исчезала вовсе. Глаза её блестели, щёки были слегка розовыми, а губы тронула та самая улыбка, от которой у каждой матери начинается нервный тик. Та самая улыбка, которая обычно означает: я что-то задумала. И в ближайшее время последствия этого задума неизбежно обрушатся на мать, город, систему образования или, в особо тяжёлых случаях, на государственный строй.
Дарен Бранд
Я не просто шёл — я, кажется, плыл. Не то по воздуху, не то по болоту. Голова гудела, в ушах стоял звон, а где-то в области солнечного сплетения уютно устроилось чувство унижения, растянувшись, как наглая кошка на бархатной подушке. Я шёл медленно, как идут герои после финальной битвы, только вот никакой битвы не было, был лишь один разговор и одно слово, от которого мой драконий мозг до сих пор отказывался оправиться.
Она сказала «нет». Как будто я не герцог, не Бранд, а какой-то бродяга в запылённом сюртуке с вырванным подкладом и мечтой о бесплатном обеде.
Я вышел из дома шве… Анны. Да, её зовут Анна. Я, конечно, знал это и раньше, но теперь имя обрело особую глубину. Имя, которым можно вызывать головную боль и несварение желудка и делать это одновременно.
Обратно идти я не мог, это было попросту невозможно. Потому что вернуться означало прийти домой к юристу, который будет смотреть на меня с сожалением. А этого я не выдержал бы даже в драконьей форме. Ещё означало бы — возвращение к мадам Сторн, а точнее, к мадам Сторн в свадебном фиолетовом. Я даже физически вздрогнул. Нет, туда меня не будет даже на телеге с привязанными крыльями тянуть.
Я остановился у калитки и облокотился о столб. Старая краска облупилась, и под пальцами осталась серая пыль. В голове было пусто, как в сундуке с налоговыми льготами. Я даже не знал, что делать. Лечь. Улететь. Или пойти в трактир и потребовать самое дорогое вино, которое у них есть, и просто сидеть с кубком, пока кто-нибудь не вытащит меня оттуда за хвост.
А потом я услышал шаги. Нет, не просто шаги. Это был ритмичный, уверенный цокот, характерный для тех, кто точно знает, куда идёт и зачем. Уверенность, переходящая в наглость. Я поднял голову и увидел девочку. Мою… ну, как бы, ту, которую я отчаянно хотел заполучить в свои лапы.
Она подошла медленно, как магистр перед экзаменом, и встала напротив. Маленькие руки были скрещены на груди, подбородок задран, а в глазах блестела такая осознанная серьёзность, что мне невольно захотелось поправить сюртук и посмотреть, не торчат ли у меня перья из ушей.
— Герцог, — начала она, как будто представлялась. — Это правда, что вы предложили моей маме выйти за вас замуж?
Я открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл.
— Ну… не совсем так… хотя… в общем… да, — признался я с тяжестью того, кто понял, что всё-таки провалил экзамен, хотя вроде бы знал билеты.
Аурелия фыркнула. Не обиженно. Не в насмешку. Просто как человек, которому только что подтвердили худшие подозрения.
— И вы правда думали, что она согласится?
Это был удар, но не в грудь, а гораздо ниже и больнее — скажем, что под дых. Я даже качнулся назад, словно от физического удара, и уставился на неё, как на говорящего хорька.
— Простите, а вы точно ребёнок? — вырвалось у меня невольно и несколько удивлённо.
— Уверяю вас, — сухо сказала она. — Я моложе вас, но это не значит, что у меня отключена работа мозга. Я знаю, как она реагирует на сюрпризы, особенно если в них нет логики. А вы — простите, — просто ввалились и с порога сказали: «Будьте моей женой». Вам никто не говорил, что женщины не любят сюрпризов? Вы что, так всегда действуете?
Мне захотелось провалиться сквозь мостовую. Или улететь на край света и больше никогда не пытаться говорить с существами, у которых есть эмоции и аналитические способности.
— Я… — начал я, но она уже махнула рукой.
— Всё понятно. Вы считаете, что вы взрослый, и оттого ваше сознание замылено юристами и законами, так что вы окончательно потеряли способность видеть что-то дальше своего носа. Но если вы действительно хотите, чтобы мама вас не возненавидела окончательно, вам придётся подумать. Серьёзно подумать. Причём не как герцог, а как… ну, хотя бы как торговец пирогами, который знает, что сначала надо пригласить, потом угостить, и только потом предлагать пожениться.
Я снова открыл рот. И снова закрыл. Это вот это создание я собирался опекать? Да она сама может стать опекуном кому угодно, если только сначала не допечёт.
— И что вы предлагаете? — наконец осторожно выдавил я. — То есть… вы… собираетесь мне помочь?
Аурелия посмотрела на меня, как на глупого, но пока ещё не безнадёжного.
— Возможно, — сказала она. — Я ещё думаю. Скажем так: вы мне… не совсем не нравитесь.
Это было… трудно расшифровать. Я решил считать это за комплимент — так определённо было бы проще для моей психики.
— Я всегда хотела себе домашнего дракона, — продолжила она так, словно обсуждала покупку кота. — Но чтобы он был послушный, приносил подарки, хорошо себя вёл и не жёг мебель. Ну и, конечно, слушался меня. Без этого никак.
Я сглотнул. Всё это звучало как шутка, вот только я прекрасно понимал, что девочка сейчас совсем не шутит. Меня, конечно, не совсем устраивала роль послушного домашнего дракона, да и хорошим поведением я не отличался, но кто сказал, что я и тут не попробую смухлевать?
— Вы… хотите сказать, что мы… заключаем союз?
— Ну, я бы назвала это скорее взаимовыгодным соглашением, но у меня есть условия.
Я выпрямился, как на приёме у короля. Условие — это уже почти официально. Я был готов подписать свиток кровью, хвостом или, если потребуется, принести в дар целую коробку сладостей.
— Вы будете меня слушаться и всё делать именно так, как я говорю. Без возражений и глупостей!
Я молча кивнул.
В этот момент из кустов вынырнула Лакомка. Вся белая, пушистая, с абсолютно равнодушным выражением на морде. Она подошла к нам, села между нами, зевнула и положила лапу на мой ботинок.
— Вот и отлично, — сказала Аурелия, хитро улыбаясь. — Считаем, договор скреплён.
Глава 26. Наступление по всем фронтам
Анна
С самого утра меня не покидало ощущение, будто что-то случилось. Не просто обычное «где-то порвался шов судьбы», а прямо-таки тревожное, липкое предчувствие, которое обволакивает сознание, как мокрая простыня в ненастье. Всё вокруг выглядело слишком спокойно. Подозрительно спокойно. Я бы даже сказала — демонстративно спокойно.
Аурелия вела себя идеально. Вот именно
Даже Лакомка настороженно косилась на хозяйку, что уже само по себе тянуло на особую причину для беспокойства. Обычно эта лохматая аристократка любила лежать в прихожей, развалившись поперёк, как коврик из упрямства, и требовала угощений с видом божественного взыскания. Сегодня же — ничего. Ни одной попытки утащить колбасу со стола или даже намека на подобное.
Я пыталась начать разговор. Дважды. Один раз — про уроки. Второй — про ткани. Третий — про дождь, вдруг поддастся. Но дочь только кивала и молчала, как партизанка на допросе у врага. А потом и вовсе ушла в комнату, оставив после себя пустую чашку, абсолютное спокойствие и стойкое ощущение надвигающейся катастрофы.
Так. Это уже ни в какие рамки не лезло. Либо она что-то натворила. Либо
Я пошла за ней, не торопясь, с тем самым выражением лица, которое у матерей автоматически вырабатывается после пятого стихийного пожара и второго конфискованного черепа. Но в комнате всё было на своих местах. Даже игрушки. Даже плед был аккуратно сложен. Плед! Сложен!