Аллаида Дюкова – Шантаж в цифрах (страница 15)

– Надо же, как похож. Прямо один в один. – Заметив непонимающий взгляд, он поспешил прояснить, не отрывая взгляда от фигуры, возвышавшейся перед ним во весь рост. – Кристиан Когре, бывший владелец этого музея. Оливия сумела воссоздать его точный, словно живой, образ.

Франческа хранила молчание, углубляясь в мастерскую. Взор её притягивал старинный шкаф, увенчанный гипсовыми бюстами и статуэтками. Стена вокруг – полотно из набросков и рисунков человеческих фигур, словно Оливия стремилась постичь тайны движения, запечатлеть душу в каждой позе. Рядом – два столика на колёсах, заваленные рулонами бумаги для эскизов. Оливия дышала искусством, жила им.

Ноги сами понесли Франческу в дальний угол, где тусклый свет торшера выхватывал из полумрака рабочий стол, погребённый под ворохом писем, анатомических рисунков и книг по медицине. Именно последние приковывали взгляд – столь неожиданное соседство науки и творчества. Множество закладок пестрели в книгах, по которым зелёные глаза скользили с особым вниманием. Кровопускание, анатомически точное вскрытие, бальзамирование тела – с каждой строкой Ришар хмурилась всё сильнее. Нет. Она не могла…

Взгляд перебежал к письмам, их было не счесть. Одни – от профессоров различных институтов, с подробными пояснениями строения человеческого тела, другие – от неизвестных адресатов. В пестрой куче глаз выхватил одно, написанное изящным женским почерком:

«Госпожа Сальви, полагаю, вам будет… интересно первой прочесть статью о себе, что вот-вот увидит свет.

Не так давно судьба подарила мне возможность прикоснуться к тайнам вашей семьи. Ваша мать… боюсь, иначе как больной её не назовёшь. Женщина, чей гений угас, не выдержав бремени славы. Знаете, мне даже немного жаль вас. Наконец-то мне удалось отыскать сведения о вашем младшем брате. Примите мои искренние соболезнования. Бедный мальчик… Ах, если бы я могла заполучить ту роковую картину, что сломала жизнь вашей семье! Но, увы, говорят, она покоится в частной коллекции и недоступна для продажи. Случайно, не в вашей ли?

Как же ваша мать её назвала? «Сломленное солнце»? И ведь правда сломленное… сломленное собственной семьей. Я непременно упомяну об этом в своей статье, как и о той цене, что вашей матери пришлось заплатить за этот шедевр, госпожа Сальви.

Во время нашей недавней встречи вы обронили фразу, что я непременно внесу свой вклад в искусство. Что ж, после выхода моей статьи у вас уже не будет такой возможности! Обещаю.

С нескрываемым уважением, журналист Эмма Пазолини.»

Ришар тряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и принялась изучать остальные письма. С каждой прочитанной строкой её охватывал всё больший ужас.

«Госпожа Сальви, я ознакомился с вашим письмом и теперь могу дать вам окончательный ответ.

Чтобы остановить разложение, тело следует обработать натриевой солью, поглощающей влагу. Этот метод был известен ещё в Древнем Египте и применялся при мумификации. Однако, если вы стремитесь сохранить кожу в первозданном виде, после обработки солью необходимо провести бальзамирование.

При необходимости я готов встретиться с вами, чтобы детально описать все этапы этого процесса.

С глубоким уважением, профессор Каирского университета, Робер Энниг».

– Ты не знаешь, летала ли Оливия в Египет? – Брюнетка и сама не понимала, что заставило её задать этот вопрос. Альберто удивлённо вскинул брови, напрягая память. Их нельзя было назвать близкими друзьями, но поскольку её мастерская находилась в Турине, они довольно часто пересекались.

– Кажется, да, год назад. Они улетали с Антонио. – Ришар едва заметно кивнула, машинально просматривая остальные письма. Кажется, пелена спадала, и она начинала понимать, чем шантажировали владелицу музея. Следующее письмо обожгло её словно клеймо, вызывая нестерпимое желание развернуться и бежать обратно в зал, чтобы взглянуть в глаза Антонио.

«Госпожа Сальви. Недавно я встречался с господином Руссо, и он посвятил меня в суть дела. Я готов приступить к работе в самое ближайшее время.

Прошу сообщить адрес моей будущей мастерской.

С неизменным уважением, Томмазо Лупо.»

Женщина отказывалась верить своим глазам. Если её догадки верны, то владелицу музея она бы с превеликим удовольствием придушила собственноручно. Аккуратно отодвинув в сторону ворох писем, она вкрадчиво оглядела стол, надеясь отыскать хоть малейшую зацепку, способную подтвердить её ужасные подозрения. Статья, упомянутая в письме этой пронырливой журналистки, лежала на самом видном месте, небрежно прикрытая книгами и эскизами. Непостижимо, зачем Оливия оставила её здесь. Возможно, чтобы напоминать себе о пройденном кошмаре. А возможно, чтобы никогда не забывать о тех, кто готов идти по головам ради власти и признания.

Статья начиналась вполне невинно, повествуя о внезапном взлёте Оливии, ставшей настоящей звездой скульптурного искусства. Закончив один из самых престижных итальянских институтов по специальности «Скульптор», девушка продолжила обучение за рубежом. Она оттачивала мастерство в институтах Англии и Испании, а затем триумфально вернулась в родной город, где мгновенно перевернула привычное представление об этом виде искусства. Каждая её работа дышала жизнью, передавая всю палитру чувств, которые стремился выразить мастер. Ришар не могла не отметить восхищение, сквозившее в каждом слове, посвящённом работам Сальви. Но затем в статье разверзся настоящий поток грязи, способный в одночасье разрушить репутацию и карьеру:

«…Но что мы знаем об Оливии Сальви до её восхождения на скульптурный Олимп? Так долго оберегаемая личная жизнь и прошлое женщины наконец-то стали нам доступны. В список «заслуг» входит не только довольно увлекательная интимная жизнь с политиком Антонио Руссо, но трагичная смерть младшего брата двадцать лет назад и свихнувшаяся мать-художница.

Когда-то о Фабиане Сальви говорил каждый. Её полотна вывешивались в домах и резиденциях и пополняли частные коллекции именитых людей. Выставки проводились каждые полгода, а все картины распродавались уже к концу дня. Обладать её полотнами хотел каждый. Но позже в работах Фабианы произошёл застой, вызванный болезненным разводом, с которым женщина справилась с большим трудом. Но справилась ли на самом деле?

Двадцать лет назад, когда её дочь Оливия ещё даже не думала о восхождении в мир итальянского искусства, будучи девочкой десяти лет, её мать пообещала написать новое полотно, которое порадует каждого ценителя. Ей удалось закончить его к обещанной дате, только вот «Сломленное солнце» с её рук так и не увидело свет. Возможно, это из-за того, что на полотне изображён собственный семилетний сын госпожи Сальви, которому женщина собственноручно сломала позвоночник ради этой картины. К сожалению, найти картину не удалось. Но в архивах обнаружились документы вскрытия, подтверждающие страшную правду: позвоночник, руки и ноги мальчика были изувечены, что и привело к его смерти. А похороны Андреа Сальви состоялись через три дня после завершения злополучного полотна…»

Женщина не совладала с собой, скомкав газетный лист в побелевших пальцах. Она всем сердцем ненавидела этих падальщиков пера, бесцеремонно копающихся в чужих жизнях, растравливающих старые раны, которые хотелось забыть навсегда. Вступив в управление журналом после смерти сестры, она железной рукой пресекла любую возможность появления на страницах издания статей, способных сломать чью-то судьбу. Журналистам, жаждущим копаться в сплетнях, слухах и грязном белье, было предложено покинуть редакцию немедленно. С тех пор за последние два года из стен её журнала не вышло ни одной сплетни или грязного факта. И сейчас, глядя на испещрённую желчью статью журналистки, Франческа не могла не уловить собственную мысль: она, возможно, тоже хотела бы избавиться от неё. Встряхнув тёмными волосами, она бросила отстранённый взгляд на наследника престола, который с самого прихода сюда почти не подавал признаков жизни, словно решил составить компанию бесчисленным гипсовым изваяниям, населявшим комнату. Альберто почти мгновенно перехватил её взгляд и вопросительно вскинул брови. Всё это время он не отвлекал Франческу от её занятия, наблюдая, как дотошно она сканирует каждую найденную деталь, как морщит нос и хмурит брови, анализируя информацию, как закусывает губы, когда роящиеся в голове догадки приходились ей не по душе.

– Я должна убедиться, – чуть слышно прошептала француженка, словно боясь нарушить тишину зала. Она отыскала небольшую стамеску и вернулась к скульптуре, возвышавшейся в центре. Зная, что изваяние передаёт образ бывшего владельца музея, женщина с особой осторожностью выбрала место. Приоткрытая шея у воротника гипсового костюма показалась ей наиболее уязвимой. Несколько неторопливых движений – и взору её изумрудных глаз предстала полоска человеческой кожи, проглядывающая сквозь трещины гипса. Стамеска с оглушительным звоном выпала из рук, и тихий вскрик сорвался следом. Стоявший у противоположной стены Монца заметно напрягся.

Франческа собрала волю в кулак и, склонив голову с еле уловимой грацией, манила его жестом к скульптуре.

– Ты говорил, он похож на Кристиана Когре? Позволь удивить: это и есть он. – Изящные пальцы, словно дирижёрская палочка, заставили его взгляд застыть в точно указанной точке. – Похоже, Оливия подняла искусство на небывалую высоту. Часть её скульптур – живые люди. Вернее, уже не совсем живые. Подразумеваю, что и наверху тоже. Там… – Ришар кивнула головой в сторону стола. – …доказательство того, что она достаточно долго изучала эту тему: вскрытие, бальзамирование, сохранение тела.