Алла Завитаева – Пролетая над городом (страница 11)

Не успела я пройти нескольких шагов, как мелодия, наплывающая со стороны Малой Конюшенной, поманила меня в сторону от праздношатающейся толпы.

Простая, но изысканная, грустная и словно посмеивающаяся над своей грустью тема смешивалась со звуками Невского, но при этом жила своей обособленной жизнью, как аромат драгоценных духов выделяется в удушающем букете переполненного автобуса. Скрипач стоял на пятачке, давно облюбованном бродячими артистами, посередине между Невским и памятником Гоголю. Николай Васильевич был погружён в свои мысли и абсолютно равнодушен к импровизированному концерту. Музыкант напоминал парижского клошара – взъерошенный, в потёртом пиджаке, с шеей, замотанной бесконечным шарфом немыслимой расцветки, в стоптанных ботинках сорок последнего размера на тощих ногах. Был он пьян или безумен тем тихим сумасшествием, что приходит за тоской и отчаяньем, безобидным и даже трогательным? Быть может, и то и другое.

Он играл не за деньги, хотя футляр от скрипки, лежащий у его ног, был почти полон, и не для аудитории, притихшей вокруг. Он словно вёл диалог с кем-то, переходя от мелодии к мелодии, спрашивал, уговаривал, требовал и никак не мог убедить невидимого спорщика, и страдал, и приходил в отчаянье, и начинал вновь. Я стояла оглушённая красотой того, что он делал, его болью, жалостью к нему и чувством огромной потери.

Человек со скрипкой уже не принадлежал этому миру, привычному для большинства, не принадлежал и нашему, волшебному. Он уходил с каждой нотой, с каждым выболенным звуком. Его лесенкой, тропинкой туда, в безумное, чудесное Далеко, была музыка. Мне пришла в голову слышанная где-то то ли сказка, то ли притча о человеке, который, ступив на радугу, должен был бесконечно подниматься вверх, так как призрачные ступеньки исчезали, едва он делал следующий шаг. Ему нельзя было помочь, да он и не нуждался в помощи, как цветок, унесённый ураганом.

С точки зрения банальной психиатрии, наверное, можно было бы что-нибудь подправить в этом свихнувшемся механизме, который отбросил все законы и правила и нёсся к своей гибели с бешеной скоростью. Единственным средством было лишить его возможности колдовать эту музыку, уводящую в сладчайшее Ничто. Но лишь она, разрушающая хрупкий, подточенный бедами и ударами судьбы разум, оправдывала его существование в этом мире.

Я оглядела толпу, окружающую музыканта. Разброс чувств на лицах – от потрясения до скуки. И вдруг мне захотелось ущипнуть себя. Чуть наискось от меня стоял Гинтарис. Он был настолько поглощён музыкой, что не замечал ничего вокруг: ни меня, ни туч, что вдруг засобирались над нашими головами, ни выражения любви и покорности на лице хорошенькой блондинки, которая держала его за руку.

Он был очень хорош, высокий, ладный, весь словно стремящийся ввысь. Стилистика – «привет с дикого запада»: деним, казаки и ковбойская замшевая куртка. Он был совсем близко, такой родной, такой реальный, только протяни руку, окликни, но…

Девушка тоже была очень славная, очаровательная, хрупкая и нежная –то, что называется классическая блондинка. Именно тот типаж, с которым я никогда не выдерживала конкуренции.

Барышня потянула его за рукав, и он, вынырнув из того дурмана, куда погрузил его уличный скрипач, улыбнулся своей спутнице ласково, чуть рассеянно и пошёл к краю тротуара, где был припаркован старенький, видавший виды джип ярко-жёлтого цвета.

Это чудо враждебной техники времён холодной войны чем-то напоминало отечественный внедорожник типа «козёл». Его морда, да и весь корпус выражали горделивое презрение к годам и лощёным собратьям. Машина, её хозяин и его спутница привлекали к себе внимание. Я стояла и смотрела им вслед. Было ощущение, что я попала в вакуум, лишь музыка очень издалека пробивалась ко мне. Хлопнула дверца, сыто рыкнул двигатель, и они уехали.

Ноги сами понесли меня вперёд по Малой Конюшенной, минуя памятники и многочисленные кафе к набережной канала, а вслед мне издевалась скрипка.

Всё было не так, обычно радующее, праздничное великолепие «Спаса на крови» резануло своей пестротой. Даже небо сменило золотистый закатный оттенок на недовольный серый. Михайловский садик – любимое прибежище, наперсник и друг – принял меня с мягкой укоризной, мол, ну нельзя же так расстраиваться. Наверное, нельзя, но как? Я бросила сумку под куст сирени, устроилась рядышком на травке и занялась самоедством.

По всему выходило, что шансов у меня никаких. Не впадая в излишние комплексы, нужно отметить, что большую часть времени я пребываю в гармонии с собой и довольна собственной внешностью эдак процентов на семьдесят. Что, на мой взгляд, далеко не худший показатель. Но в случаях подобных нынешнему мой уровень самооценки опускается ниже плинтуса. И как из засады вылезают былые страхи и неуверенность, которые, казалось, уже много лет как изжиты, выметены поганой метлой и засыпаны дустом.

Рост – только сильно покривив душой, меня можно назвать маленькой. Метр семьдесят шесть даже в наш век повальной акселерации относится к категории выше среднего. Фигура не плохая, но без модной ныне костлявости и плоскости на всех уровнях. Лицо, глаза оставим без комментариев – это актив. А вот с волосами проблемы, нет, и густые, и чуть вьющиеся, но не очень длинные и совсем не того цвета, что-то среднее между каштановым и махагоновым. А, как известно, джентльмены предпочитают блондинок, и не просто блондинок, а длинноволосых, голубоглазых, робких и восторженно внимающих каждому слову хозяина и господина. Глаза у меня обычно зелёные. Обычно, потому что меняют оттенок под настроение. В связи со всем вышеуказанным образ карманной женщины, женщины-игрушки мне никогда не давался. А уж с выражением собачьей преданности и того более, всегда были проблемы.

Кстати о собаках. Пока я предавалась скорбным рассуждениям, на лужайке передо мной разыгрывались просто шекспировские страсти.

Правила выгула собак в нашем городе жёстко не регламентированы. Поэтомумы можем наблюдать массовый выгул собаководов и их питомцев во всех мало-мальски пригодных для этого садах и парках города.

Декорации были просто роскошны – кулисы в облаках сирени, дворец, выступающий в обрамлении вековых деревьев. Вид на Марсово поле. Всё это способствовало буйству чувств и распространялось не только на хозяев барбосок, но и на них самих. Я была буквально зачарована разыгравшейся прямо на моих глазах «лав стори». Хотя, возможно, определение «гав стори» было бы корректнее.

Она – английская бульдожка, толстенькая, коротконогая, брылястая – очаровательная уродинка. Он – роскошный шоколадный доберман, высокий, статный, сильный – франт и денди. Первой появилась она и, решив свои собачьи проблемы, вяло скучала, пока её хозяйка болтала с другими собачниками. И в этот момент появился он – ослепительный, красивый, сексуальный – воплощённая собачья мечта. И её маленькое женское сердечко не выдержало, оно было взято в плен, раздавлено, смято нахлынувшими чувствами. Она встрепенулась, задрожала, вытянулась струной. Грустно-апатичное выражение её мордашки сменилось живейшей вовлечённостью и словно бы осветилось изнутри. Куда только подевался маленький толстый уродец. Бешено замотав обрубком хвоста, она издала радостный клич и понеслась к предмету своего восторга. Она была настолько счастлива, влюблена, исполнена жизни, что казалась прекрасной. Не было больше коротких лап, толстого корпуса, неуклюжей походки, была женщина, влюблённая, гордая этим и неотразимая. И самое забавное– сработало. Сначала в его взгляде усталого сердцееда мелькнуло «ну, что ещё…», чуть позже сменилось на «ну-ка, ну-ка, что это?», и на стадии «о, что это!» он бросился догонять её, заинтригованный, очарованный и покорённый.

Да, на извечной тоске женщин по хэппи-энду издатели дамских романов делают миллионные состояния. Сценка, которая разыгралась на моих глазах, позабавила и тронула. И вдруг я поняла, что моя ситуация мало чем отличается от этой собачьей мелодрамы. Разве тем, что её героиня мудрее меня. Это не она, а я отказываюсь от своего мужчины из-за дурацких комплексов и страхов. Это я даже не попыталась выяснить, можно ли что-то сделать. Это я-то с моими-то возможностями! «Ведьмы мы или не ведьмы! Патриоты али нет!» Тут я всерьёз разозлилась на себя. И это было самым правильным решением из всех возможных.

Внезапный порыв ветра подзатыльникам прошёлся по кронам вековых деревьев. Он разогнал собачников и практически бросил нам на голову грохочущую тучу. Ещё через минуту небо разразилось жуткой бранью и потоками воды. Я сорвалась с места и, даже не пытаясь укрыться от ливня, поспешила прочь по направлению к дому.

Гроза была роскошна. Небо грохотало, грозясь и ругаясь. За облаками кто-то устроил дуэль на огненных шпагах. Мгновенно образовавшиеся лужи вздулись огромными пузырями. Люди прятались под навесами и за окнами магазинов. За пятнадцать минут я вымокла насквозь.

Дома, обдав ругающихся в коридоре соседей брызгами, я проскочила в свою комнату. Сбросила мокрую до нитки одежду, не особо обращая внимание на то, куда и как. Не до того. Потом домовой приберёт. Вытащила большое махровое полотенце и растерлась так, что кожу начало покалывать. По-хорошему надо было бы выпить чаю с малиной, влезть в шерстяной свитер на голое тело – и под одеяло с хорошей книжкой. Наверное, так и надо было бы сделать. Но сейчас каждая минута была на счету, и уж что никак не входило в мои планы, так это одежда.