Алла Сташкова – Красное Болото (страница 3)

Дохлый Немец орудовал в кабинете директора.

– Ну, как говорится, с Богом! – сказал отец Серафим, раскочегаривая кадило. – Изгоняем тебя, дух нечистой, сила сатанинская, посягатель адской враждебной! Открывайте, братие!

Минин распахнул дверь.

Размахнувшись, отец Серафим плеснул в Дохлого Немца святой водой.

Тот крякнул и повернулся. Увидев то, что было под каской, Ванятка без всякого приказа всадил во врага порцию соли из берданки, а Колосков трижды выстрелил из вальтера.

Выстрелы председателя Немцу никак не повредили, потому что Колосков после контузии плохо видел днём и совсем не видел в темноте. Первая пуля разбила окно, вторая угодила в шкаф с документами, а третья – в портрет Антона Павловича Чехова. Осколки посыпались повсеместно, из окна – крупные, из портрета – мелкие, как будто Антону Павловичу расколотили пенсне. Звона, впрочем, никто не услышал, потому что Дохлый Немец выл.

Раньше его голоса никто не слышал, и только сейчас все поняли, какое это было благо.

Ваняткина соль произвела на фрица глубокое впечатление. Не переставая выть, он сначала бросился в сторону Надежды Александровны, но, получив стулом от её непримечательного мужа фельдшера Букова, сменил направление и смял отца Серафима вместе с кадилом.

– Избави… от пленения диавольскаго, – пыхтел попик, пытаясь сбросить с себя нечисть, – повели нечистым отступити от души и от тела раба Твоего…

Угольки из кадила посыпались на сражающихся, поджигая их одежду.

– Горю! – заорал попик. – Тушите мя, раба грешнаго!

Дохлый Немец взвыл так непереносимо, что агроном Минин почти машинально поднял его на вилы и выкинул в окно.

Тут только стало ясно, что Дохлый Немец вовсе не собирался сражаться, а пробивался к дверям, которые ему заслоняли бесогоны. Едва очутившись на улице, он припустил наутёк.

Комитет по изгнанию потушил отца Серафима и затоптал тлевший ковёр.

– Однако! – сказала Надежда Александровна, осматривая кабинет, который они разнесли вдребезги.

– Вот ведь какая оказия, – промолвил отец Серафим, отдуваясь. – Неспокойный какой! Епископа бы пригласить… или даже митрополита.

– Замполита тоже можно, – предложил Минин. – В Моляевке как раз военные ученья проводят. Может, попросить?..

– На хуй! – постановил председатель. – Лучше один Дохлый Немец, чем вы, бесогоны недоделанные.

Звучало обидно и несправедливо. Задетые чувства и отбитые тела требовали поправки, поэтому все пошли пить самогон, и спустя положенное время Дохлый Немец никого уже, в общем, не волновал.

– Вы бы в домах иконы повесили, – сказал попик на прощанье. – Глядишь, накопится Божья сила и отвадит нечисть от деревни.

– Я без Бога обходился всю жизнь, – ответил старый председатель Колосков, – чего уж теперь-то. Не верю я, что это дьявольская сила. Просто дохлый немец зачем-то восстал. Видно, дело у него. Бывает. Ради дела чего не сделаешь.

Глава 3. Стоит ли вести себя хладнокровно со львами

«Чего не сделаешь ради дела!» – уговаривал себя Дмитрий Минин, отворяя калитку участкового Скобина.

Дмитрий Иванович Минин тоже был милиционером, но не здешним, а городским.

Называя сына Дмитрием, отец его Иван имел в виду Дмитрия Ивановича Менделеева. Сам он был колхозным агрономом и от сына ожидал, что тот пойдёт по научной стезе и двинет отечественную науку энергическим менделеевским рывком, пропихнув её прямо в светлое будущее.

Ивана Минина удручало медленное движение Красного Болота к коммунистическому идеалу, и он надеялся, что сын как-то изменит положение дел.

Сначала всё шло хорошо. Маленький Дмитрий Иванович выказывал необыкновенную любознательность и даже въедливость в изучении окружающего мира, превосходящие обычное детское любопытство и не исчезающие с годами. Однако химию он не полюбил. Нужно признаться, что к химии Дмитрий Иванович был довольно-таки равнодушен. Интересовали его в основном человеческие дела и даже мысли, поэтому никто особенно не удивился, когда после армии Дмитрий Иванович поступил в школу милиции.

Иван Минин слегка огорчился этому обстоятельству, но не слишком. Эпопея с культивированием кукурузы на полях Красного Заболотья смутила его душу и заронила семя сомнения в нарастающее торжество человеческого разума над природой. И хотя Иван Минин умудрился вырастить некоторый урожай южной культуры на холодных и влажных просторах Красного Болота с помощью отдельных особенно сознательных колхозников и пионеров-энтузиастов и даже поспособствовал вечному поселению кукурузы в огородах болотчан, всё же он пришёл к выводу, что пусть лучше будущее наступит само, постепенно, и тащить себя в него за шиворот, толчками и рывками, не так уж обязательно.

Дмитрий Иванович, не отягощённый больше отцовскими надеждами, благополучно служил в городе Снежинске, там же женился, обзавёлся сыном Лёшей и дочкой Аней и приезжал в Красное Болото преимущественно в отпуск.

За научную мысль в семье теперь отвечали Ольга Ивановна (хотя и Судкова, но по рождению Минина), учительница литературы, а главное – младший сын Всеволод.

Что же касается Ивана Минина, он отошёл в светлое будущее, один, чтобы к приходу семьи засеять поля небесного коммунизма кукурузой, пшеницей и другими полезными даже в эфирном государстве культурами.

А Дмитрий Иванович, приезжая в Красное Болото, по-прежнему навещал отца, только уже не в родном доме, а на кладбище, под сиренью, которая из любви к покойному мичуринцу стремительно разрасталась на его тихой могиле.

Оттуда, с кладбища, Минин и шёл, когда ему заступило дорогу огромное существо. Оно было большое в высоту и ширину, тёмное и косматое. От существа пахло картошкой и самогоном.

– Здорово, деда Ваня, – сказал Дмитрий Иванович. – Как жизнь?

– Помаленьку, – ответил сторож Синицын.

Он приходился матери Дмитрия Надежде двоюродным братом и был уже человек в годах, но почему-то по имени-отчеству его никто не называл. Возможно, причиной тому было его холостое состояние.

Не замужем была и младшая сестра Синицына тётя Клава.

Соседки объясняли нежелание Вани Синицына вступать в брак изменой его первой любви, а одиночество тёти Клавы – трагической гибелью жениха.

На самом деле деде Ване и тёте Клаве брачеваться было попросту лень и неохота. Они приросли друг к другу с раннего детства, когда Ванятка стерёг мичуринские яблони в колхозном саду, охраняя заодно маленькую Клавку, пока их мать работала в поле. Вместе они пошли в школу, расставшись на два года, пока Ванятка ходил в армию, вместе съездили в Снежинск и тотчас оттуда вернулись, не захотев городской жизни.

Деда Ваня вернулся к охранной деятельности, тётя Клава пошла работать продавщицей в деревенский магазин. После того как умерла мать, а сестра Маринка вышла замуж, тётя Клава и деда Ваня негласно поделили дом: спаленка и большая комната с телевизором и ножной швейной машинкой «Зингер» – тёти Клавы, вторая комната, соединённая с кухней, – деды Вани. Остальное хозяйство общее.

– Жизнь у меня благополучная, и Клавка здорова, и Маринка ничего, – продолжил деда Ваня отвечать на вопрос. – На кладбище ходил?

– Да.

– Это хорошо. Это ты молодец. А знаешь, что с могилки Надежды Александровны чугунную оградку спиздили?

– Нет, – ответил Дмитрий. – Не дошёл дотуда. Кто спёр?

– Скобин говорит, неизвестно. Но ты ж знаешь, Димка, какая этот Скобин ленивая хуйня. Я вот, Димка, пьюшшой, а он – пьянь! – Деда Ваня скорбно покачал бородой. – Разве такой должен быть участковый? Когда уже его снимут отсюда к херам, а?

– Его к херам сюда загнали из всех приличных мест.

Дмитрий огляделся, сел на серую лавочку под раскидистой ветлой и пригласил деду Ваню последовать его примеру. От веса деды Вани лавочка пошатнулась, но устояла. Не таких видала эта лавочка.

– Красное Болото, значит, неприличное? – сухо осведомился деда Ваня.

– Да ладно тебе! Сам знаешь. Дальше болота не сошлют. Где оградка-то?

– Да у суки этой, Лёньки Самохвалова. Он спиздил. Скобин ссыт к нему сходить, вот и неизвестно ему.

– Не моя это территория. – Дмитрий вздохнул. – Ладно, дойду до Скобина. Скажу: не вернёшь оградку – снимут.

Не любил он влезать на чужую землю, но знал, что иным способом ничего не сумеет достигнуть.

День был будний, а солнце в зените, однако Скобин был без формы. В сероватой майке, прилипшей к пузу, и тренировочных штанах он сидел в летней кухне. На столе перед ним стояла банка с квасом и тарелка с вишней, под столом на полу – подозрительная пузатенькая бутылка мутного стекла.

– Самогон? – спросил Дмитрий Иванович, кивнув на бутылку.

– Не-не-не! Настой целебный. На мяте. Я ж, сам знаешь, самогонщиков этих – у-у-у!

Скобин погрозил кулаком, густо поросшим чёрными жёсткими волосками и походившим на облезлого ежа.

– На кладбище был, – сообщил Дмитрий Иванович, без спросу присаживаясь на шаткую лавочку.

Скобин сразу поскучнел.

– Ну?

– С могилки Надежды Александровны чугунную оградку спи… спёрли.

– Ну?

– Лёшка Самохвалов спёр.

Скобин поскучнел ещё больше и поскрёб брыластую щёку.

– Это ещё доказать надо, – вяло сказал он и покосился на бутылку с целебной настойкой.

– Пойдём, Анатолий.