Алла Сташкова – Красное Болото (страница 2)

Великую Октябрьскую революцию Гнилое Болото встретило в благословенной, не замутнённой крепкими хозяйствами бедности и тотчас переименовалось, радостно готовое к новой жизни.

Районное руководство, впрочем, изменившимся названием осталось не вполне довольно.

– Вы уж как-то это, – высказалось оно, почёсывая под фуражкой указательным пальцем, искривившимся от многолетнего неустанного нажимания на спусковой крючок. – «Красное Болото»? Не знаю прямо. Намёки какие-то, а? Контрой будто попахивает. Почему не «Красный Герой» или там «Слава Ильичу»?

– Дак вы поглядите! – отвечал юный председатель Колосков, широким жестом охватывая окружающую действительность: хилые деревья, корявые деревья, поросшие мхом деревья, хилые избы, корявые избы, поросшие мхом избы. – Где мы, а где Ильич? Поганить только светлое его имя.

Руководство оглядело просторы Красного Болота и еще раз принюхалось. Пахло не контрой, а всамделишной гнилой трясиной.

– Кулаки-то есть? – спросило оно, понимая уже, что никакой работы ему тут не найдётся.

– Нет, – застенчиво потупился юный Колосков.

– А чем живёте?

– Дак это… Рыбу ловим, на охоту ходим. Грибы собираем. Картоха вот растёт маленько. Куры опять же… ежели хорь не придёт.

Парторг вынул припасённую загодя «козью ножку» и закурил.

– А чем же вы… – пропыхтел он злобно сквозь едкий дым, – чем же вы собираетесь накормить городского пролетария, фабричного нашего рабочего? Сочувствующую молодёжь и комсомолию?

Председатель задумался.

– Картохой? – предположил он. – Грибов вот насушим. Кур почти нет у нас, хорь приходил.

Некоторое время все молчали. Потом Колосков просветлел лицом.

– А вот мы ещё что надумали на нашем партейном собрании, – промолвил он и даже чуточку зарумянился, гордый поделиться светлой колхозной идеей – залогом будущего красноболотного процветания. – У нас лягух богато. Мы тут узнали, что французы дюже до лягух лакомы. Будем лягух ловить и французам их продавать, а они нам платить – золотом и валютой всякой, а может, даже тракторами.

Районное начальство дико взглянуло на председателя семью разнообразными, но одинаково изумлёнными глазами (парторг был крив) и, дружно, словно по команде, повернувшись, зашагало прочь.

А колхоз остался Красным Болотом.

С экспортом лягушек не выгорело, однако колхозные дела всё же пошли на лад. Колхозники отстроили новые хорошие дома и большой коровник, завели коров. Парторг, не забывший юного Колоскова, выхлопотал ему трактор. Колхозные поля расширились, кроме картохи появились на них овёс, рожь и ячмень. Зажили хорошо. Потом была война, потом опять зажили хорошо. При Никите Сергеиче завелась даже кукуруза, хоть ненадолго, не дольше оттепели.

Хорь, впрочем, никуда не ушёл.

Глава 2. Дохлый Немец

Пока хорь тащил курицу из некрепко скроенного и худо сбитого курятника Лядовых, а злющая овчарка Найда заходилась лаем на своей цепи, пытаясь добудиться хозяев, порывистый ветер хозяйничал в кронах старых яблонь. Он обрывал листья и, свернув их в шуршавые клубки, пускал лететь по дороге, до самого двора Синицыных.

Лунный свет на пластах шиферной крыши мгновенно угасал, когда лохмотья облаков цеплялись за узкий серп месяца. Большой дом Синицыных стоял тёмный, погруженный в сон, только надсадно стонала под ветром корявая черёмуха в палисаднике.

Меж тем за оградой что-то копошилось. Жердина забора, потерявшая ржавый гвоздь, отодвинулась, и длинная тощая фигура проникла в малинник. Продравшись сквозь колкие стебли, пришелец направился к дому. Тихо стукнула щеколда.

Синицыны спали.

Тётю Клаву разбудил рухнувший с полки старинный утюг. Открыв глаза, она некоторое время смотрела на покрашенный белым пупырчатый потолок, не понимая, отчего проснулась. Немного спустя стало ясно, что в доме творится неладное. Тётя Клава выкарабкалась из перины, надела халат и тапки и тихо пошла на звуки. Звуки доносились из чулана.

Лунный свет квадратами лежал на крашеных половицах, по которым осторожно, как разведчик, пробиралась тётя Клава. Согнувшись, она приложила ухо к обитой дерматином двери. Шорох, звяканье, тихий скрип. Она хотела войти в чулан, но, охваченная сомнением, передумала.

– Вань, это ты? – спросил она робко. – Чё ищешь-то?

Звуки за дверью тотчас затихли, воцарилась зловещая тишина. Тётя Клава тронула дверную ручку, неуверенно толкнула дверь. Та приоткрылась, недовольно скрипнув. Донёсся приглушённый вскрик, испуганный и в то же время злобный. Тётя Клава отпрянула, всплеснув руками, как испуганная курица – крыльями.

Дверь рванули изнутри, наплотно закрывая. Из чулана теперь доносился уже не скрываемый яростный шум: что-то падало на пол, рвалась материя, сыпалась с полок посуда. Тётя Клава стояла столбом, прижав руки к груди и не сводя с двери расширившихся от ужаса глаз. Лампа над её головой замигала и погасла. Воцарилась непроницаемая темнота.

– Это что ж? – пробормотала тётя Клава, вытягивая руку и шевеля пальцами, словно пыталась нащупать рассеявшиеся фотоны и слепить из них хоть какую-то искорку. – Что ж это деется-то, а?

Дверь распахнулась. Тётя Клава отпрянула и, споткнувшись о сбившийся половик, села на пол. Незваный гость, мерцая гниловатым зелёным светом и воняя тиной, бросился наружу. Торопливые шаги загрохотали по ступенькам крыльца, сбились – видно, гость споткнулся и упал, потом затопали по двору и затихли.

– Ты чё, старая, сдурела? – провыл из темноты сиплый голос.

Это деда Ваня очнулся от тяжкого самогонного сна.

Тётя Клава, охая, поднялась. Одной рукой она перебирала по стене, поднимая отяжелевшее и размякшее, как кисель, тело, другой изучала ушибленный копчик сквозь халат. Лампа неуверенно моргнула – раз, другой и, наконец, засветилась положенным ей стоваттным светом.

– Это не я, – сказала тётя Клава. – Дохлый Немец приходил.

Дохлый Немец в Красном Болоте завёлся вскоре после войны.

Вообще неживых тел в болотах и лесах вокруг колхоза накопилось порядочно, и немецких, и всяких других – ведь и до Великой Отечественной люди здесь, случалось, убивали друг друга, и порой даже в большом количестве, – но все они лежали смирно после того, как души их отлетали по адресу, известному только душам.

А вот у Дохлого Немца с отбытием не заладилось.

Появился он хоть и после войны, но не сразу.

Никанор Фердинандович, тогдашний директор школы, полагал, что до поры Дохлый Немец питался лягухами, а когда эта скользкая диета ему опротивела, вышел к людям в поисках курок и млека.

Надежда Александровна, главный врач, напротив, считала, что Дохлый Немец прибрёл со стороны Курска и со временем исчезнет, поскольку пробирается на свою немецкую родину.

В пользу мнения Никанора Фердинандовича говорил тот факт, что годы шли, а Дохлый Немец никуда не убредал, шаря по домам чрезвычайно раздражаемых этой его привычкой колхозников. С другой стороны, млека он при этом не пил и курок не трогал, а только искал нечто крайне ему необходимое, но не находил и от досады расшвыривал вещи.

Иногда Дохлый Немец не появлялся неделями, однако стоило вздохнуть с облегчением, как кто-нибудь вновь обнаруживал, что чулан перевёрнут вверх дном и воняет гнилью, а то и на дороге видели высокую оборванную фигуру в гадко изогнутой фашистской каске.

Однажды Дохлый Немец забрался даже в здание правления и разгромил красный уголок.

Изумлению красных болотчан не было предела. Все были уверены, что знамя с серпом и молотом, вымпелы за ударный труд и хитрый ленинский прищур испепелят Дохлого Немца на месте. Однако проклятый фриц, по всей видимости, покинул красный уголок неживым обычной своей нежизнью.

Мракобесие тут же подняло невежественную, одурманенную религиозным опиумом голову.

– Попа надо позвать, – постановила бабка Прасковья, осеняя красный уголок двуперстным крестом.

Колхозники потупились под яростным, как у боярыни Морозовой, орлиным бабкиным взором. Председатель, старый уже Колосков, хотел было возразить, но поглядел на разбитого гипсового пионера и только махнул рукой.

На следующий день попик, прозябавший в соседнем селе, прибыл в Красное Болото, вооружённый кадилом, святой водой и прочими необходимыми для изгнания нежити предметами.

– И ружьё бы не помешало, – сказал он, оценив результаты разрушительной деятельности Дохлого Немца.

Председатель ружьё в поповские руки не дал, однако усилил комитет по изгнанию беса колхозным сторожем Ваняткой и берданкой, заряженной солью. Попик заикнулся про серебро, но тут же умолк, поскольку ясно было, что из ценных металлов Красное Болото знает только алюминий и чугун.

На Дохлого Немца охотились коллективно: председатель Колосков с трофейным вальтером, агроном Иван Минин с вилами, Ванятка Синицын с берданкой, Надежда Александровна, которая всю войну провела, оперируя раненых в санитарном поезде под бомбежками, и потому ничего на свете не боялась, со своим мужем, непримечательным фельдшером Буковым, и попик отец Серафим с кадилом.

Компания караулила Дохлого Немца три дня, подогревая охотничий пыл медицинским спиртом и крепкими огурчиками, которые дивно солила Зоя, жена Колоскова.

Наконец Немец попался. На этот раз он замахнулся на школу.

Процессия, возглавляемая Колосковым, бойко скачущим на деревянном протезе, как Долговязый Джон Сильвер, двинулась по ночной деревне. Вслед им лаяли собаки, крестилась бабка Прасковья и скорбно глядел Никанор Фердинандович, сжимавший в руках большой глобус.