Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 9)

И несмотря на то, что между подушечками его, по-рысьему, крупных лап, движущихся очень мягко, уже начинают сверкать серебристые ворсинки, он продолжает, держа местных котов в страхе, со двора на двор бегать в поисках встреч с кошечками.

Кот помурлыкал у ног девочки, а потом выгнул спину, зашипел и убежал. А Маринка раскрыла страницу и углубилась в чтение:

«Залазнинский чугуноплавильный и железоделательный завод основан (пущен в 1771) тульским купцом А. М. Мосоловым. Рабочие – выходцы из подмосковных мест, по фамилии хозяина получили прозвище «мосоловцы». Известно, что до 1917 года они не вступали в брак с крестьянами соседних селений. Залазнинцев всегда отличали высокая культура, чувство достоинства. Село расположено по склонам двух противоположных холмов около пруда и речки Залазна. Местность холмистая, изрезанная множеством небольших речек. Почва глинистая, а местами песчаная и известковая. Около завода три пруда, озёра, много родников, ключей, болот и трясин.

Залазнинский пруд — искусственный водоём, созданный на реке при строительстве плотины.

Пруд расположен на высоте ста девяносто одного метра над уровнем моря. Длина пруда два с половиной километра. Ширина один километр. Площадь водной поверхности пруда 4,3 кв. км. Протяженность береговой линии семь километров. Глубина – семь метров. Через пруд транзитом проходит река Залазна, а река Малая Залазна является притоком пруда».

Глава 7

***

Маринка читала и про себя вспоминала разговор за столом родственников: «Это дед упоминал. Какая память хорошая».

Дальше в тетради были выписки из книги: «Книга «Вятская епархия. Историко-географическое и статистическое описание», издана в 1912 году: «В 63-х верстах к северо-западу от Глазова находятся, относящиеся к Холуницкому округу, чугуноплавильные заводы. При заводах состоит 35991 десятина земли, из них 29662 десятины леса. Движущую силу заводов составляют 4 вододействующих колеса в 35 сил. Жителей в Верхне-Залазнинском заводе 3576, на Нижне-Залазнинском 318, на Белорецком 67, церковь во имя Спаса Нерукотворного, Волостное правление, школа, приёмный покой, 10 торговых предприятий (в т.ч. общество потребителей с оборотом 43 тыс. рублей). Есть ярмарка и еженедельные базары. 1889 год». (Семёнов-Тянь-Шаньский «Описание заводов, сделанные экспедицией»).

Она заострила внимание на том, о чём упоминали дед с дядей: «Есть ярмарка и еженедельные базары, церковь во имя Спаса Нерукотворного, Волостное правление...»

Маринка сменила позу, подвигала ногами и продолжила чтение: «Первый каменный храм в районе – Спасская церковь, построена в 1785 году, школа – в 1839 году, библиотека – в 1897 году. Заводские жители преимущественно рудокопы, которые зимой работали в шахтах, а весной отправлялись в Пермь на заработки. Крестьяне тоже занимались добычей руды на своих забойках».

— О рудокопах дед рассказывал, он про своего деда или отца говорил? А, неважно, дальше о чём написано? И кто всё-таки автор тетради?

А дальше в тетради упоминалось то о расцвете завода, то о банкротстве: «В середине XIX века, когда в дополнение к основному выстроили Нижне-Залазнинский молотовой (1842) и Белорецкий чугуноплавильный (1856) заводы, а село находилось на подъеме, Судьба неожиданно отвернулась от Залазны. После отмены крепостного права, государство, всегда опекавшее Уральские заводы, предоставило их самим себе. В 1862 году наделавший долгов Н.И. Мосолов вынужден был передать Залазнинские заводы в казенное управление. Заводы оказались обреченными на застойное существование, а в 1877-87 годах – вообще бездействовали. И тогда началось отходничество…

Только немногие семьи навсегда покинули родное село. Большинство же, оставив домовничать женщин и малолетних детей, отправились на заработки в Чусовую и Лысьву, многие копали руду и рубили дрова для Омутнинского завода. Равных в этом залазнинцам не было…

Надежда на возрождение стала реализовываться, когда Залазнинские заводы вместе с Холуницкими приобрел «винный король» России Альфонс Фомич Поклевский-Козелл.

Чугун из Залазны пошел в Белую Холуницу. Инженеры-поляки и духовенство способствовали превращению села в местный культурный центр. Более четырех тысяч человек проживало тогда в Залазне…

— Как хорошо, что нашёлся человек, который возродил заводы, пусть и фамилия у него странная!

Перелистнула страницу и дочитала: «Банкротство в начале XX века Холуницких заводов напрямую ударило и по Залазнинским. В конце 1904 года хозяин И.А. Поклевский-Козелл был объявлен несостоятельным должником, и Залазна оказалась вновь отданной на произвол судьбы.

Началось обивание порогов у министров, обращались к заводовладельцам Пастуховым.

Ходоков принимали депутаты Государственной думы. Всё было напрасно. Никто не хотел вкладывать деньги в заводы с демидовской технологией, да к тому же оторванные от железной дороги. Спасти заводы не удалось…»

От этих строчек, написанных ровным чернильным почерком, Маринке стало грустно, и она повторила: «Спасти заводы не удалось».

9. Влюбчивость Маринки

Как мышка по осени незаметно прокрадывается в дом, так же и Алёша Михайлов невесомой поступью прокрался в Маринкино сердечко. Но если грызунья, рискуя быть съеденной котом, селится поближе к человеку, спасаясь от холодов, то Алёша и самом деле серенький и маленький, точно мышонок и сам не подозревал о том, куда нелёгкая занесла его, спасаться ему было не от чего. Он так никогда и не узнал, что пришёлся по сердцу застенчивой однокласснице в синем платьишке. И Марина никак не проявляла своих детских чувств.

Ей просто нравилось наблюдать за ним, когда он шёл по улице мимо её дома — она спрятавшись за шторкой, любовалась. Его миниатюрная фигурка и ручки, как у куколки, радовали глаз. Затаив дыхание, она смотрела из-за шторы, когда он проходил мимо её дома, это случалось часто. Пришедший в их класс в середине учебного года, уже в конце зимы, Алёша вместе с родителями, покинул посёлок. И впрямь как мышка переждавшая холода.

Но не долго Маринка горевала, читая с мамой дневник лётчика, совершившего аварийную посадку в Сахаре, Марина вновь очаровывалась. Оказалось не обязательно наблюдать за возлюбленным, спрятавшись за шторкой, можно подглядывать и в щёлочки между букв.

Мама, читая вслух, то и дело прерывала повествование смехом, а Марине было совсем не весело, до слёз грустно.

Потерпевшему крушение пилоту, пришлось, ради сохранения жизни, съесть собственное сердце, выпить душу.

И если до Алёши, тайком, но могла она, под предлогом, что нужно что-то посмотреть в учебнике, коснуться, дотронуться до плеча или волос, то путешественника, пытающегося посреди пустыни починить самолёт, оставалось только жалеть.

Удивительно, но от этого он становился только аппетитнее. Его можно было лелеять, ничего не опасаясь и ничего не ожидая. Однако едва лётчик починил самолёт, как только взлетел в воздух, покинул безлюдную пустыню, так сразу перестал таить в себе притягательное сияние.

Оказалось, вся его прелесть жила в песках Сахары, в яростном солнце, в борьбе с жаждой, в стоящей за плечом смерти, в страданиях. Сам по себе лётчик был не интересен. Обычный, не уверенный в себе человек, без конца ищущий оправдания, нуждающийся в одобрении. Потому и о нём долго горевать Марина не стала.

Бравого лётчика в комбинезоне сменил перепачканный в глине шахтер, который как ни старался, отыскать серебра не мог. Оттого бросив кирку, отправился гулять по свету, оплачивая кров исполнением юмористических куплетов. Наверное, непобедимые оптимизм и жизнерадостность и привлекли Марину. В отличие от непобедимо серьёзного лётчика, старатель без конца шутил, пел, рассказывал дерзкие анекдоты, устраивал розыгрыши.

Был настолько непосредственным и весёлым, что можно было подумать: это ребёнок, но усы, как у шнауцера и всегда дымящаяся трубка, выдавали в нём мужчину. Возможно, Марина долго бы ещё хихикала под щекочущими прикосновениями этих усов.

Но советской школьнице угнаться за бросившим где-то в Неваде кирку шахтером, оказалось не по силам. К тому же в отличие от предыдущего рыцаря, ему не нужен был биплан. Для путешествий он использовал звёздную тягу Кометы Галлея.

Не просто было вновь открыть сердце и душу очередному кабальеро. Листала страницы: одни герои сменяли других, имена их звучали совсем тихо и повторять их раз за разом, не то что восклицать, не хотелось. Все они были недостаточно весёлыми и смелыми, не умели управлять самолётами, не дёргали, как кучер вожжи, кометы за шлейф. И даже те, у кого имелись усы, носили их, как украшение, а не щётку для щекотки советских школьниц.

Почти год странствовала Марина по разным странам и мирам, ни к кому не привязываясь. Как какая-нибудь аристократка середины восемнадцатого века, на заигрывания кавалеров отвечала, скорее из вежливости, а сами балы посещала по привычке.

Пока, как чаще всего и бывает, нежданно не пришёл, такой же маленький и серенький, как первый возлюбленный Марины, рыцарь, напоминающий скорее мышонка, чем воина в доспехах.

Внук турчанки, от роду русский, сын казака, появившийся на свет в Гранатном переулке, москвич по рождению и киевлянин по душе, он не бросал вызовов Сахаре, не высмеивал весь мир, не имел самолёта и даже усов. Но обладал удивительной силой: о чём бы ни рассказывал, его хотелось слушать не перебивая. Речь его напоминала древнюю песнь или заговор, она, точно ручеёк, ласкала слух журчанием, затем пугала диким рокотом горной реки, убаюкивала шуршанием первой позёмки и вновь пугала, только затем, чтобы вновь успокоить. О чём бы ни пела, использовала не просто слова, а понятное любому человеку, колдовское наречие.