Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 11)

Посетители почты, где на каникулах Катя подрабатывала сортировщиком подписных изданий, раньше весёлые и доброжелательные, стали докучливыми, притворно-счастливыми. Даже утренние птицы, щебеча, не озаряли радостью, а нагоняли ещё большую смурь. И брела Катя на почту, сбивая с травы прозрачную росу, грустная-грустная.

Она могла поговорить и с мамой, с сёстрами, но самыми искренними мечтами с ними почему-то было стыдно делиться.

А Маринка, даже если и смеялась над некоторыми откровениями подруги, то этим никогда их не омрачала. Наоборот от её смеха становилось светлее. Посмеявшись, они вдвоём могли всё, верила Катя. Вот только Марина, оставив подругу, уехала в Ленинград. Всего на семь дней, но бросила. А если бросила, то какая разница: на неделю или на века, пришлёт письмо или привезёт сувениры.

Скорее, чтобы отделаться от этих липких мыслей, чем на самом деле желая помочь, Катя решила выяснить, кем же был это загадочный возлюбленный подруги: героем или бандитом?

Поначалу она, следуя намеченному плану, упрямо вчитывалась в разнообразные публикации на тему Гражданской войны, не удивительно, что скоро даты сражений и фамилии командиров слиплись в один вязкий комок неопределенного цвета. Который от страницы к странице, с каждого предположения, наматывая на себя всё больше пустых слов, разрастался е единственной целью: утянуть за собой в топь, где всё мёртвое, каждого, кто коснётся его клейкого тела. Вероятно, и Катя, увязнув в трясине ничего не значащих дат, фамилий, топонимов, утонула бы в этом болоте минувших дней, где целые поколения, не зная где гать, зазря сгинули.

Но в одной из книг, случайно зацепившись за спасительную кочку, она, сама того не заметив, стала в свою тетрадку записывать не жизнеописание Родьки Порубова, а сказочные красоты родного края. Выстраивать над зыбкой падью летучую переправу. То там, то тут выдёргивая по пёстрому пёрышку. Больше всего пощипала сказку «Гай и Буртик» Сахарнова. Ритм текста позаимствовала оттуда же.

«Далеко на востоке, на северо-востоке Вятского края, лежала местность под названием Бисерово. Она, сонной принцессой, прилегла там, где матушка-Кама красавице, бабушке-Волге, заплетая косы, напевает древние заговоры. Прилегла, никого не стесняясь и не боясь, зная, что в этой колдовской местности не нашлось и участка для обиталища вороватых душ-крупных городов. На живой земле, отражаясь в чистом небе, стояли так, как удобно им — посёлки, починки, деревни, сёла, хутора, заимки — драгоценным бисером рассыпались среди дремучих лесов по берегам речушек, речек, рек, озёр.

В свою очередь и бескрайняя синь неба отразилась не только в посёлках, но и в поселянах. Оставляя следы своих прикосновений и в характере людей, и в облике домов. Во всём откликались бескрайняя синь свободы, кружевной переплёт древних заговоров.

В крашеных избах с нарядными наличниками, в воротах с прорезным орнаментом, в амбарах, никогда не видевших, но как родные братья, напоминающих пирамиды, в сеновалах размером с Колизей, в колодцах, где не отражаются, живут звёзды, в украшенных тончайшим кружевом часовнях и церковках, которые обязательно стояли в каждой деревеньке.

Улицы, улочки, переулочки, проулочки, закоулочки, пахнущие свежим деревом и пряным сеном, точно не нашим, а другим, более древнем миром».

Катя оторвалась от переписывания, вложила карандаш в тетрадь, закрыла её. На почте, кроме заведующей и самой Кати, не было никого. Девочка вышла на крыльцо, стараясь понять, пахнет ли их улица более древним миром, сделала несколько глубоких вдохов. Ароматов пряного сена и свежего дерева не ощущалось. Зато, чтобы почувствовать запах солярки, оставшийся в воздухе от проехавшего полчаса назад трактора, не нужно было делать глубоких вдохов. Катя едва вновь не впала в уныние, но оставленная на столе книга звала её: «И люди, хранящие в себе небо, несмотря на суровый климат, про который в песне поётся так: «Десять месяцев зима, остальное — лето!» В основном занимались не хандельством или фарисейством, а не меняя мир на быструю монету, оставались землепашцами, поливали родную землю собственным потом, порой и слезами, но всегда был у них свой хлеб: и себе, и на продажу, и про запас».

Глава 8

Катя вздохнула, подумала: «Мои папа и мама не землепашцы. Неужели едят не свой хлеб?»,— но не перестала переписывать: «Ведь годы не всегда урожайные. Бывает и так, что сколько не кручинься, а толку нет. Засуха или затяжные дожди губят самый тяжкий труд. Но люди и тогда не унывали. Тем, кто побратался с небом, игры природы, — девичьи забавы, не более. Всего-то нужно переждать, усиленно огородничеством заняться, бортничеством тоже, ягоды, грибы запасти. И охота с рыбалкой помогали пересилить длинную снежную зиму. Скот держали, благо пастбищ было много, держи — не хочу».

— Да, коров и сейчас много, — отметила пионерка: «Кроме того, в каждой избе занимались каким-либо ремеслом для себя, на обмен, но не на продажу. Валенки катали, лапти, бродни плели, корзины, бураки, пестери, туеса изготавливали, вырезали деревянные ложки, кадки для засола капусты, огурцов, грибов, брусники изготавливали. В общем, для себя делали посуду. А ещё одежду мастерили: ткали прочно и красиво, шили добротно, узорами украшали».

— Катерина, что ты там всё пишешь? — оторвавшись от сортировки марок, зычно поинтересовалась заведующая и, почти не слушая объяснений, добавила: — Молодец, молодец. Умничка, девонька моя!

Школьница улыбнулась и, найдя пальчиком в книге нужную строчку, продолжила запись: «И кузнецы были. Они сошники к сохам варили, и палицы мастерили. К телегам сердечники делали, шины к колёсам. Серпы, косы, горбуши тоже умели ладить. В общем, несмотря на капризы природы, неплохо жили бисеровцы. Особенно выделялась семья Порубовых».

— Опять эти Порубовы. — подумала Катя. — Приставучие какие. Не люди, а репейники какие-то.

Было хотела пропустить абзац о самых зажиточных бисеровцах, но увидела мысленно счастливое, от чтения новых сведений о Родьке, лицо Марины. Отступив две строчки, Катя продолжила: «Все они были зажиточными людьми, к тому же родственниками. И помогали друг друг, и в беде выручали. Пусть пай на пай — но выручали», — последняя строчка заставила пионерку улыбнуться: «Если помогать постоянно бескорыстно — можно и в бедность скатиться. Тогда никому не поможешь в следующий раз. Среди них выделялся своим бесстрашием Родион Порубов. Он мог повести за собой своих соплеменников, как Данко!»

— Тамара Михайловна, а кто такой Данко? — оторвавшись от тетрадки, спросила Катя заведующую.

— Данко? — поправляя очки, переспросила заведующая. — Ну, это человек, который вырвал себе сердце...

— А зачем он это сделал? — удивилась пионерка.

— Вроде бы любил кого-то, — заведующая приложила указательный палец к краешку губ. — А нет, стой. Не любил. Темно было. А они на болоте застряли. Болели ещё. Отравлен кто-то был. Звери дикие нападали. Духи злые. Вот Данко и вырвал сердце, чтобы путь осветить, — уже возвращаясь к сортировке почтовых марок, тихо добавила:

— Или всё-таки любил кого-то. Не помню уже. Ты пиши, пиши…

Катя совсем растерялась от такого объяснения, но последовала совету: «Дом, в котором жило семейство Порубовых, был большой, пятистенный, на высоком месте. Бревенчатая просторная изба с надёжными ставнями — казалось, что здесь всё прочно и навсегда. Стены дома, заборы покрыты мхом, в основном белым. Вокруг села густой лес, лес многоярусный. Тёмный древний лес, там не дороги, а тропы, по которым проходят копыта и лапы, на десятки, сотни вёрст пробиваются стёжки-дорожки для пеших путников. И только пением птиц тишина в лесу нарушается.

А ещё в этом краю наряду с людьми жила-соседствовала могущественная лесная нежить в виде ведьм, леших, кикимор, русалок, водяных, шишиг.

Овинники, банники селились ближе к дому, на подворье. Но вот запечники, домовики, встречники, полудницы, ночницы — те селились рядом с хозяевами, домочадцами и проявляли свою суть, как правило, ночью».

— Вот это да, ещё и нежить лесная! — произнесла Катя вслух.

— Что-что, девонька моя? — отозвалась заведующая.

Ещё не отойдя от предыдущего объяснения, Катя сказала: «Всё-таки любил, наверное», — и, зажмурив глазки, вновь нырнула в книжную пыль.

***

Последнюю ночь в Ленинграде у Марины поднялась температура и она ночевала с мамой на соседней полке. Вторая вожатая уступила ей своё место. Она проспала всю ночь, но сон был прерывистым и полным сновидений. Снились ей и одноклассники.

Угрюмый Женя Шефер, плачущий за школой так, что сбежалась половина учителей. Оказалось, что, играя в футбол, он порвал совсем новые ботинки и боялся возвращаться домой. Красавица Люда Пахомова, декламирующая стихи как настоящая актриса. Миша Сычёв, прогульщик и двоечник, но любимчик всех девочек. Серёжа Молодцов, читающий перед классом каждое присланное братом из армии письмо. Галя Клюквина, научившая её складывать цветочки из конфетных фантиков. И даже вновь путешествующая по коленке влажно-бархатистая ладонь Саши Гремячих.

Марине грезилось, что их класс идёт в поход, по рыжей, выцветшей от солнца дороги. Она извивается, тянется, словно желая напиться, вниз, к Вятке, а травы в свою очередь, порываясь утолить неизвестную жажду, льнут к ногам одноклассников. Школьники, не обращая внимание на иссушенный разнотрав, поют песни, смеются, щебечут. В следующий миг уже водят хоровод у костра, секунду спустя, из берёзовых веточек плетут венки. Вновь поют песни, смеются озорней и громче обычного.