Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 12)

Но всё это как будто не с ней, а с другой девочкой, за жизнью которой Марина наблюдает немного под углом, сверху.

Проснувшись, она видит в полумраке плацкартного вагона спящую мать. Её мерно покачивающуюся грудь, белые рюшки на рукавах ночнушки. Рядом на столике таблетки, градусник, стакан с водой. Смотря на неподвижную полоску желтого света, проникающую в вагон через окно, Марина понимает, что они стоят на очередной станции. Люди снаружи о чем-то разговаривают, и, прислушавшись к их голосам, она снова засыпает.

И снится ей уже не класс, а неожиданно Родион Порубов. Как выглядел главарь банды, Маринке было неизвестно, но во сне он предстал высоким парнем с густыми черными волосами, зачёсанными на бок, с длинными, как стрелы ресницами, с губами не по-мужски пухлыми, однако, отражая строгость характера, принявшими грубый облик практически прямой черты. Очевидно, этот человек знал, что такое стиснуть зубы. В остальном он был обычный мужчина, каких она видела немало на старых семейных фотографиях.

Во сне Родион ничего не говорил, смотрел на Марину и улыбался глазами, совсем не искривляя губ. Марине от этого взгляда было одновременно и приятно-сладостно и томительно-страшно. Нечто похожее испытывает человек, ласкающий мурлыкающего тигра. Родион протянул к Марине свои большие мягкие руки. В эти руки она могла бы поместиться вся, но даже свои ладони не положила. Прижала их к груди и вновь проснулась.

Мама продолжала, мерно дыша, спать, а поезд, уже покинув станцию, набрал ход. Обычно это чувство посещает как раз таки во время стоянок, но Марине стало тоскливо от движения. Ей померещилось, что поезд увозит её не из Ленинграда с его музеями-театрами, а всё дальше от мечты. Гранёный стакан, ударяясь о подстаканник, поддакивал. Рука с верхней полки опустилась, неестественно изогнувшись в локте, неуклюже затолкала затычку, сделанную из салфетки между стеклом и металлом, оборвала позвякивание. Наблюдая за этим действием, Марина вновь провалилась в темную бездну сна, где повстречалась и вовсе со странным гостем.

Негр-экскурсант, который на борту «Авроры», поддержал оступившуюся Марину за руку, а затем по-английски извинившись, улыбнулся и отошёл к своей группе. Во сне и не думал уходить, он, словно исполняя обрядовый танец, прыгал вокруг, что-то выкрикивал, совсем не на английском, выл, лаял и, сияя дикими глазами, жадно улыбался белоснежными, как дуст, зубами.

Только наряд свидетельствовал о том, что это тот самый галантный посетитель музея революции, а не какой-нибудь незнакомый дикарь из племени каннибалов. На негре и во сне были такие необычные для советского человека вещи: черная кепка с изображением индейского вождя, синяя куртка с красными рукавами и множеством заклёпок, брюки-клёш серого, почти серебряного, цвета. Негр кружил всё быстрее, его серые штанины, красные рукава мелькали перед глазами так быстро, что из элементов одежды превратились в подобие неизвестного летательного аппарата, способного не только достигнуть, но и приземлиться на планету бурь.

Марина вновь очнулась. Ей было душно и в то же время холодно. Очень хотелось пить, но не слыша позвякивание стакана, она не была уверена, существует ли он вообще, и, не решившись приподняться с полки или хотя бы повернуть тяжёлую голову, провалилась так глубоко в сон, что могла бы утонуть, но падала она не вниз, а вверх, летела наперегонки с поездом над лесами, лугами, небом, долинами, и всё, казалось, как будто застыло в некой диораме. Настолько дотошно художник прописал детали, что они потеряли в правдоподобности. Марина могла различить каждую травинку, каждый листочек, каждую прожилку на нём. Однако ни в лесах, ни в лугах, ни в небе не было ни букашки, ни любого другого живого существа. Хоть бы грозовое облачко озарило бледный небосвод, окатило тяжёлыми каплями дождя. Но только достигнув родной Песковки, Марина разглядела жизнь. Пролетая над улицей Катаева, она увидела внизу куда-то идущих людей, они поднимали вверх головы, защищая глаза от солнца, прикладывали сложенные козырьком ладони ко лбу. Некоторые приветственно махали. Тоже и над Шлаковой, Пионерской, Морозова, Байдарова… Хорошо, когда тебе рады.

Пролетая над школой, Маринка попыталась разглядеть одноклассников, но в классах было пусто, только одинокие парты и доски без дат.

Порадовалась, наблюдая за сидящим у берега пруда, в обнимку с неизвестной кошкой, Мурлоком. Там же прогуливалась в тени берёзовой рощи коза Смолка с личным стражником Дьяком.

Пролетев чуть дальше, увидела она и памятник с братской могилой, стоящих у деревянной ограды супругов Безносиковых, отца, дедушку, бабушку с сёстрами, дядек, учителей, с ними Родиона Порубова. Они, улыбаясь радостно, жестами звали Марину к себе. Но озорная пионерка, поприветствовав воздушным поцелуем, летела дальше над родным посёлком, в низеньких домах которого жили все, кого она знала. Между домами, выпуская клубы дыма смешанного с паром, пытался сдвинуться с места тяжёлый паровоз. Куда он отправлялся и откуда прибыл, неизвестно, но Марина ясно видела, как в топочном отсеке вспотевшие матросы, не жалея сил, бросали уголь в печь. Огонь рычал, трещал, охал, гудел так, как гудит, в особенно ненасытные дни, ветер в гигантской трубе чугунолитейного завода. Пролетела Маринка и над ним. Как обычно на заводе что-то звенело, скрежетало, пыхтело, но разглядеть, что же там внизу, не удавалось. Весь завод был покрыт туманом, и только невероятного размера труба виднелась из-за густой пелены. Она, пронзив небо, почти дотянулась до звёзд. Весь мир рухнет, а эта возведённая богами труба устоит. Но она, словно доказывая, что нет ничего вечного, качнулась, приведённая в движение каким-то неизвестным механизмом, подёргиваясь, медленно накренилась, повернулась, замерла прицеливаясь. Из тумана показался серый, с зелёной каймой борт крейсера «Аврора».

Огромный корабль бесшумно выплывал из тумана. На самом деле даже не плыл, настолько плавно, совсем не покачиваясь, он шёл к берегу на высоких, высеченных из камня уступах, вокруг которого суетились люди. Все они что-то кричали, размахивали руками, но малокровная болезненно-бледная тишина начисто стёрла все звуки, а вместе с ними и воздух, и цвета, и время. И только крейсер с невероятно огромной пушкой медленно и неумолимо надвигался.

Люди на каменном берегу строились в замысловатый порядок и по команде поднимали винтовки. Выпуская залп за залпом, отходили. Но не только остановить, даже замедлить продвижение боевого корабля им было не по силам. Но и смириться не могли. Сменяя друг друга, не прекращали попыток.

Всё это в полной тишине, даже огонь, вырывающийся вместе с пулями из оружейных стволов, был немой, бесцветный, безжизненный. Всё как будто погрузилось под воду, потеряло четкие очертания, стремительность движений, звучность. В этом обволакивающем пространстве они могли бы вечно: одни медленно, но неумолимо продвигаться вперёд, другие, ведя напрасный огонь, пятиться.

Но взрыв перевернул неспешное течение времени. Он прозвучал, как и всё вокруг, глухо, но глубоко и так мощно, что его не только услышали все жившие, живущие и ещё не рождённые, но и ощутили трижды оббегавшую всю землю по кругу взрывную волну.

А затем вновь тишина, но уже не бесцветная и малокровная, а чёрная, как уголь, прожорливая, как зависть.

Пруд, лес, поля, небо -- всё как будто растворилось в этом горестном безмолвии. Даже ветер и тот стал, как хвост мёртвой кобылы. В неподвижном воздухе было что-то терпкое, напоминающее вкус застойного озера.

Те, кого Марина видела всего мгновение назад у деревянной ограды, кому слала воздушные поцелуи, в этом беззвучии напуганные спешили куда-то, туда, где когда-то был лес и оборонительная линия, где уже ничего, кроме пустоты, не осталось. Но они совсем маленькие, одинаково тёмные бежали туда, размахивая руками, и с высоты уже не возможно было понять: бегут ли это те самые люди, звавшие к себе или от них остались лишь чёрные тени.

Им навстречу выходили осанистые военные с каменного берега, но и они были темнее самой тёмной ночи. Не нарушая порядка, с выставленными винтовками, шли в ногу. Между теми, кто бежал и кто шёл, была пустота, та, где раньше лежали леса, реки, озёра. Казалось, эту пустоту преодолеть не возможно, но она всё больше наполнялась чернотой, пока на поверхности не осталось ничего, кроме чёрной, как нефть, тишины.

Марина проснулась. На краешке её полки сидела мама, её рука лежала на лбу.

— Проснулась, доня? Температура спала. Пора собираться. Скоро будем в Кирове.

***

Мама Марины, хоть и оправдывала себя тем, что трудится педагогом, налаживает работу школ, помогает целым народам получить образование, старается во благо всего СССР!, но какие пафосные слова ни говори, как не извращай речь заумной терминологией, душу не обманешь.

А в душе она считала себя виноватой перед дочерью за то, что та воспитывается с её родителями, а не с родными мамой и папой.

И несмотря на лёгкий характер, восторженность, склонность к влюбчивости, общую полётность, эта самая дочь, в нечастые встречи с матерью, не особо проявляла радость, наоборот, как оленёнок, боязливо выглядывала из своей комнатушки и всё больше пряталась, отмалчивалась. Конечно, спустя день-другой Марину невозможно было отлепить от мамы. Но каждый раз с ней как будто заново приходилось знакомиться. Это тоже сильно печалило.