Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 14)

Наконец встав из-за письменного стола, Марина, точно какой-нибудь сыщик, погружённый в раздумья, начала прогуливаться по свой тесной комнатушке. Мурлок, словно любуясь её юной фигурой, прикрытой лишь синим сарафаном в жёлтый горошек, нежно замурлыкал и, потягиваясь, попытался подцепить подол сарафана острым коротком.

— Значит, Родион Порубов — активный участник восстания,— сказала она коту. Кот замурлыкал ещё громче и, растянувшись в неге, занял почти весь диван. «В этом нет сомнений»,— подытожил юный сыщик. «Но как понять, где правда скрывается?» Мурлок, не желая отвечать, продолжал мурлыкать. Тогда Марина решила посоветоваться с мамой.

Мама к тому времени уже договорилась покататься на лодке по заводскому пруду, даже, чтобы не сгореть на солнце, элегантный зонтик в рюшечках раздобыла, но вновь сдавшись непобедимому угрызению совести, согласилась помочь дочери.

До самого вечера вчитывалась в заметки, записки, статьи, статейки, книги и книжонки:

— Мариночка, газета вышла в 1967 году. Сколько лет Жижину? Давай поразмыслим. Он же ликвидировал банду в 1922 году. Ему тогда было, наверняка, больше двадцати-двадцати пяти лет? Скорее всего под тридцать. А к 50-летию Советской власти уже престарелый, с памятью проблемы стали. Мог что-то напутать?

«Да и когда рассказываешь одну и туже историю сто тысяч раз, — перейдя к мечтательной интонации, продолжала она: — То детали сами собой обтачиваются друг о друга, приобретают покатые, приятные для слуха очертания. А Жижин, как герой, ликвидировавший банду Родьки, свою историю наверняка рассказывал тысячи раз. Вот она и пообтесалась. А у жизни всё не так, края у неё грубые и острые, режущие слух».

Мама вздохнула: «Именно поэтому, доча, всегда нужно искать первоисточник, а пересказам доверять в последнюю очередь».

Марина внимательно смотрела на маму. Но думала не совсем о сказанном: «Бабушка тоже уже престарелая. Но с памятью проблем нет. Пробовала я утянуть у неё блин, когда она отвернулась, так заметила же. Ещё и отругала. Пока всё не испечёшь, есть нельзя, сказала... Даже блины и те у неё посчитаны. Что и говорить об остальном. Всё у неё под счёт и на своих местах, каждая крупинка, пылинка хранится в памяти и никогда не перепутается». Но маму перебивать своими мыслями не стала. В маленькой комнатушке им и вдвоём было тесновато. Впусти туда ещё и мысли о похищенных блинах и вовсе дышать стало бы нечем. Чтобы хоть как-то разместиться, сели на диван против друг друга, посередине разложив материалы. Газета занимала центральное место, вокруг неё книги, вырезки, черновики, листы старые и новые. И хоть Марину очень волновала судьба Родиона Порубова, временами она, залюбовавшись мамой, теряла нить рассуждений. Отмечала, что шеей они похожи. У обеих она длинная и утончённая. И плечами, пожалуй, с красивыми линиями ключиц. В остальном мама была гораздо красивее. Высокая, стройная, с длинными изящными ногами. Так ещё и глаза карие, круглые, выразительные. Волосы длинные, волнистые, блестящие. Если бы не выцветший от множества стирок хлопчатобумажный халат, когда-то, видимо, оранжевого окраса, то невозможно было бы отличить советскую женщину от греческой богини. У Марины же и ножки чересчур полные и ростом не вышла, в бабушку, и фигура— кубышка. Так ещё и глаза, голубые, но не цвета неба, а скорее бледной волны. И волосы, которым бабушка не давала воли, в лучшем случае прикрывали уши, не ниже. Марине почти до слёз стало обидно. Ну, вот почему я не в маму, спрашивала она себя.

А мама, увлекшись повествованием, не замечала грусти в глазах дочери: «Смотри, вот эта папка из музея «Борьба за Советскую власть в Афанасьевском районе» написана в 1958 году. Скорей всего, здесь история правдивее. Названия населённых пунктов указаны, время суток, фамилии».

Мама поправила очки. Взглянула через дверной проем на кухню, где, упёршись о лавку, стоял элегантный зонтик в рюшечках. Из кухни одним глазом, не моргая на них обеих, недовольно глядел Мурлок. Не мурлыкал.

«Про Соболева в папке что написано?— окончательно распрощавшись с лодочной прогулкой, продолжила мама: — Что он сразу погиб: «При первых же разрывах были убиты Соболев и его ямщик, ранен красноармеец Кузовлев». А в газете? Здесь только подробно расписано, как ликвидировали банду. В книге «Вахта мужества» читаем: «Местное кулачество организовывало саботаж сдачи хлеба государству, местный Совет в Афанасьево также разогнало. Красногвардейский отряд Глазовской ЧК банда уничтожила. Соболева, что был командиром отряда заместителя председателя Глазовского уездного исполкома, бандиты живым зарыли в землю».

Мама, собираясь с мыслями, помолчала несколько секунд. Продолжила учительской интонацией: «Видишь, какое разночтение? А ещё я обратила внимание на фамилию красноармейца Кузовлева, или Касымова, или Козымова. В трёх местах — по-разному. Ну, это говорит о том, что этот красноармеец был не местный».

— Доченька, а теперь давай взглянем в сборник «Выросли мы в пламени, в пороховом дыму» и посмотрим воспоминания песковчанина в главе «Комсомол Северо-Вятского горного округа в боях за Советскую республику». Мама открыла сборник на закладке: В.А. Фофанов вспоминал: «Летом 1918 года в соседних с нашим заводом волостях —Афанасьевской и Бисеровской — торговцы Братчиковы и Родион Порубов по кличке «Родька», при участии царских офицеров и местных кулаков, организовали саботаж хлеба государству. В помощь волисполкомам был сформирован красногвардейский отряд под командованием члена уездного исполкома тов. Соболева. Отряд прибыл на место и приступил к действию. Бандиты в местный праздник — Ильин день — сделали подложный вызов отряда, сами же по дороге близ дер. Рагозы устроили засаду и напали на него. Отряд, не ожидавший нападения, был разбит. Раненого Соболева бандиты еще живым зарыли в землю, 4-х красногвардейцев убили во время боя, а одного красногвардейца Николая Козымова взяли живым, раздели догола, водили по селу Афанасьеву, били и издевались над ним. Наконец, не доходя до кладбища, в д. Лозанево зарыли героя также живым в землю, а в могилу забили осиновый кол».

— Как будто для красного словца вставлено, что Соболева живым закопали в землю. К тому же и название деревни другое: «По протороченной дороге отряд быстро достиг деревни Ожегины, перебрался через реку Колыч, миновал деревни Таскаевы и Илющи. От реки Шомши дорога пошла в гору, и лошади перешли на шаг»...

Мама продолжала читать, листала книги, указывала на противоречия, спрашивала и сама же отвечала. Но Марина уже не слышала родительских изысканий.

Перед её глазами стоял неизвестный полуголый мужчина в страшных ссадинах, порезах, кровоподтёках, с выбитыми зубами со страшными лохмотьями вместо губ, с переломанными руками, изувеченными пальцами. Грязный, замёрзший, но ещё живой. Ещё надеющийся на спасение. Чей-то сын и муж. Брошенный в яму, заживо засыпанный землёй. И напротив Родион Порубов, всё такой же чистый и красивый, каким был во сне, высокий, с густыми черными волосами, зачёсанными на бок, парень с длинными, как стрелы, ресницами, с не по-мужски пухлыми губами, с добрыми смеющимися глазами.

***

Кто такой этот Парья, Марина не знала. Возможно, это имя блинного божества, которого призывала бабушка. Или наоборот, демона. И тогда не призывала, а отгоняла. Не зря же она так машет сковородками. Конечно, чем витать в догадках, разумнее было бы спросить у бабушки. Но почему-то было страшно. Неизвестно ведь, что это за зверь такой, этот Парья.

В доме пахло ванилином, свежей мукой, жжёным сахаром, тем самым ароматом леденцов-петушков, а ещё едва уловимым ласковым духом русской печи. Ощутив однажды который, уже не забудешь, и прежним не будешь, как будто, вдыхая его, вдыхаешь и доброту самого доброго из богов.

Если бы наш мир испёкся не в горниле большого взрыва, а под глиняным куполом русской печи, то он был бы намного приятнее. Потому как невозможно оставаться злым, ощущая нежное её тепло.

И блины, которые благодаря стараниям кухарки, выходили почти прозрачные, тонкие, как перистые облака. Получив от горячих углей золотистую корочку, внутри оставались нежными, такими воздушными, что заполучи их паучки-кругопряды, то в бабье лето по ветру путешествовали бы не на собственных паутинках, а на этих невесомых, как сны младенцев, блинах.

Но у бабушки всё было под счёт. Не то, что каким-то паукам, но и Маринке, завладеть хоть одним блинчиком, не удавалось.

Хотя она и старалась… Терпеть, пока израсходуется всё тесто, было невозможно. Но как говорила бабушка: «Колды работа не закончена. Есть — грех. Против бога вражда».

Даже Мурлок, тоже большой любитель бабушкиных блинов, был вынужден ждать, а он ведь, если в бога и верил, то в какого-то своего, кошачьего, с длинными усами, кисточками на ушах, хвостом толстым и пушистым, как у скунса, с глазами зоркими, точно у сокола, с охотничьими угодьями, не в три, а в тридцать три километра, способного любую, самую матерую крысу задушить. В такого бога верил Мурлок. Если верил. Однако с бабушкой несмотря на то, что её бог крыс не душил, вообще, никаких, даже самых хворых и хвоста, самого драного, не имел, спорить не решался. И сидя на скамеечке рядом с Мариной, подбадривал и себя, и её песней.