Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 13)

Да и несмотря на то, что немало она могла бы заполучить подарков, исполнения своих капризов, мама, желая хоть как-то заглушить внутренние терзания, всё бы исполнила. Марина ничего не просила. Видимо, сказывалось воспитание бабушки.

«Какая у меня доча взрослая, самостоятельная. Любой маме на зависть. Не ребёнок, а сплошная радость для сердца»,— говорила мама, но душу ведь не обманешь. А в душе ей было обидно, что даже такого (несчастного) способа, как подкуп, позволяющего хоть как-то загладить чувство вины, дочка не давала. За это она молча злилась и на мать, и на её внучку, возненавидела бы обеих, но слишком сильно любила.

Поэтому, когда дочурка наконец-то обратилась за помощью, немедленно, как подстреленный в жопу заяц, бросилась исполнять просьбу.

Так как Марина и её подруга Катя, больше огня боялись руководителя краеведческого музея, по совместительству учителя географии, человека более чем строгого, то и решили, так сказать, в медвежью берлогу отправить маму.

Василия Павловича Маринина мама знала хорошо. Оттого тоже не пылала желанием добровольно идти в лапы к дикому зверю.

Когда она училась в старших классах, он — фронтовик — пришёл преподавать в родную школу, и один год, она, тогда юная Зина Щепочкина, училась у Василия Павловича постигать науку географию. Как следует успела познакомиться с его крутым нравом.

Но перед дочкой никак не выдала страха и, взяв с собой вместо рогатины сумочку, отправилась добывать злосчастный и в то же время счастливый экземпляр газеты «Кировская правда» за 1967 год под № 7. где и была напечатана статья с названием «Конец кулацкой банды».

К немалому удивлению, Василий Павлович без лишних церемоний на просьбу откликнулся, был вежлив и добр. Повзрослевшая Зина Щепочкина поверить не могла, что это тот самый Пал Палкович, который по приходу в школу меньше чем за четверть приструнил даже самых отъявленных хулиганов и прогульщиков. На его уроках ученики без разрешения и пикнуть боялись. Сам он был немногословен, угрюм, безжалостен.

Тем не менее в музее её встретил человек, хоть и сильно напоминающий фигурой, размерами, движением медведя, но совершенно открытый, какой-то по-родственному приветливый.

Она раз за разом сравнивала воспоминания и реальность. Накладывала полупрозрачный портрет географа на стоящего перед ней руководителя музея. Два изображения совпадали полностью. Человек внешне был всё тот же. Даже годы, казалось побаиваясь, обходили его. Но Зина не могла поверить, что грозный Пал Палкович, гроза всех прогульщиков и приветливый руководитель музея — это один и тот же человек.

Она то по пути успела представить целое сражение за седьмой номер Кировской правды, а в итоге не пришлось не то, что вступать врукопашную, но руководитель вручил к газете в довесок ещё и картонную серую папку с надписью «Борьба за Советскую власть в Афанасьевском районе». А единственное, в чём ограничил, скорее даже попросил, так это возвратить материалы в срок.

— Через неделю вернёте? — сказал он непривычно нежным бас-баритоном. Оказалось, этот голос способен не только запугивать прогульщиков и хулиганов, спрашивать с прочих домашнее задание, вызывать к доске, громить дополнительными вопросами, но и вести обычные, вполне человеческие разговоры: — Хорошо, Зинаида Александровна?

Повзрослевшая Зина Щепочкина покраснела от этих слов. К ней уже давно обращались полным именем, у неё учеников было несколько сотен, она работу школ налаживала, была специалистом в своей области, ценилась и начальством, и коллегами, но как же приятно, волнительно оказалось услышать эти уже давно привычные для слуха слова от грозного Пал Палковича.

Мама Маринки в качестве жеста ответной вежливости сообщила руководителю об экскурсии по музею на крейсер «Аврора» и предложила поделиться записями, которые она сделала в поездке. Василий Павлович поблагодарил бывшую ученицу и уже у выхода, заметив любопытный взгляд, пояснил: «Для реконструкции раздобыли». Под самым потолком, на железных перекладинах, висели вверх тормашками новенькие солдатские шинели.

— Почистили, привели в порядок. Сейчас подсохнут и скоро будем проводить, так сказать постановку, — такими странными для прощания словами и закончили встречу.

И вот Маринка, донельзя довольная, как будто заполучила не потрёпанную газету и пыльную папку, а две коробки птичьего молока, сидит в своей комнатушке и просматривает статью, не забывая вспоминать рассказ Безносикова. Убедилась, что у учителя музыки отменная память. «Да, здесь так написано, как говорил Пётр Степанович, а вот тут подробности гибели Родиона Порубова».

Маринка перевела дух, ещё раз вгляделась в строки и начала читать:

«Спешились недалеко от хутора». Со страниц «Кировской правды», не спешно и по-военному, кратко рассказывал Жижин: «Поползли лощиной к дому кулака Корнея, где, надеялись, спал Родька. Так и продвигались, пока не залаяла собака. Тогда милиционеры быстро поднялись и окружили дом. Заспанный хозяин и хозяйка были на ногах, когда через порог переступили милиционеры. Рядом с печью лежала смятая постель.

— Где Родька? – спросили старика.

— Никакого Родьки я не знаю.

— А постель чья!?

Сомнений не было: бандит здесь. Вспугнутый лаем собаки, он, вероятно, успел выскочить во двор. Корней начал медленно щепать лучину, видно, надеясь затянуть время, чтобы главарь банды успел скрыться. С зажженной лучиной вышли во двор. Когда подошли к хлеву, послышался едва уловимый скрип и шорох. В хлеву были ясли. Кто-то, вероятно, поднялся по ним на сенник. Двое милиционеров остались в хлеву, другие стали забираться наверх. Раздался выстрел: пуля просвистела у самого уха одного из милиционеров. Родион выбежал со двора – он хорошо знал расположение построек – и бросился к лесу. После двух выстрелов он свалился».

Читая местами выцветшую газету, Марина в голос вздыхала и охала. На письменном столе перед её глазами лежали не пожелтевшие листки дешёвой бумаги местами с разводами, а живая картина.

Она отчётливо видела в ней грубые доски хлева, почерневшее за зиму сено, улавливала исходящий от него запах: прелый и немного сладкий. В углу сенника различала притаившуюся фигуру Родиона. Слышала испуганный голос старика: «Никакого Родьки я не знаю», -- говорил он, не исключая, что прибьют и его за компанию. Ощущала, как он, ожидая промеж лопаток удара тяжёлым кулаком, как мог, тянул время.

Глава 9

Но сожалел совсем не о том, что приютил главаря бандитов и не о том, что слишком крепко спал и даже не о том, что, жалея старого пса, позволил тому прятаться от холодной росы под амбаром, а о том, что состарился, уже не был способен вместе с Родькой бежать в лес. Медленно щепая лучину, Корней было решился ударить одного из милиционеров ножом в грудь: «Пожил своё... А Родьке время уйти. Да и заберу, хоть одного гада с собой. Тоже, глядишь, на страшном суде зачтётся». Но руки, вопреки твёрдым намерениям, дрожали. Тогда он, оправдывая малодушие извечными: «Всё равно уже ничего не изменить. Припёрли Родьку к стене. А у меня на шее бабы да дети висят грузом тяжёлым. Меня не станет, они, по миру пойдут»,— вышел с зажжённой лучиной на двор.

Марина видела и чахлый, непостижимым образом не гаснущий огонёк лучины. В его покачивающихся отсветах различала вытянутые, с глубокими морщинами, щетинистые лица милиционеров с блестящими, как у учуявшего дух барсука ягдтерьера, угольками глаз.

Всё это Марина практически осязала, водя пальчиком по лежащей на письменном столе живой картине. Смотрела не только своими глазами, но и спрятавшимися за шторками любопытными глазками детей, полными тревоги глазами их матерей, озверевшими угольками милиционерских и побелевшими от времени кулака Корнея и даже прозевавшего приход чужаков подслеповатыми спящего под амбаром пса.

Только глазами Родиона Порубова взглянуть не могла. Он упрямо скрывал то, что видел в последние минуты.

Куда он бежал в лес, на болота или куда-то дальше? Видел непроглядную стену из многовековых деревьев или неизвестный свет за ней? Оставалось неизвестным.

Открыв же картонную серую папку, Марина и вовсе обалдела. С первых страниц на неё обрушились незнакомые слова: «волисполком, уисполком, уездный комитет, контрибуция. Названия деревень, сёл, рек тоже вызывали недоумение, никак не запоминались, какие-то нерусские названия: Зюздинский район, Кувакуш, Рагоза, Колыч, Илющи, Таскаевы, Шомша… Только «Рагоза» немного, но была для Маринки знакома, читала про эту деревню в книге, да ещё вслух, бабушке. Странно, на первых четырёх страницах не было ни единого упоминания о Родионе Порубове, а встречались торговец К. Братчиков с сыном Петром. Недоумевала, что события описываются те же самые, о которых она читала в книге «Вахта мужества».

Маринка водила пальчиком по строчкам и пыталась разобраться в названиях, событиях: «Вот событие в Рагозе. Всё одинаково, только в книге приписана гибель отряда Соболева Р. Порубову, а здесь, в папке, — К. Братчикову. Почему так?»

Она перелистала папку, в которой оказалось всего 14 страниц мелким подслеповатым шрифтом, напечатанным с помощью пишущей машинки на серой бумаге. Шрифт ей совсем не понравился, тусклый, серый, местами плохо напечатанный. А вот обложка яркая, красной тушью выведено название. Имя Родиона Порубова нашлось только на пятой странице: «Следственная комиссия, выделенная из состава отряда, установила, что организаторами кулацкого восстания были бисеровский торговец К. Братчиков и его сын Пётр. Но оба они скрылись и выбыли за пределы Зюздинского края, до прихода отряда. Сумели скрыться и некоторые активные участники восстания, как Родион Порубов, подпоручик Зверев и другие».