Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 8)

— Мосоловы были туляками, там же имели заводы, из тульских же мест набирали своих людей, — дед метко вносил уточнения в сведения своего сына.

Тётки встрепенулись: «Да. Наши предки приехали из Тульской губернии со своим самоваром».

Маринка только успевала переводить глаза до на одного, то на другого рассказчика.

— Владелец Залазнинского завода Мосолов в 1840-е годы всерьёз занялся расширением производства. Заработала Нижнезалазнинская фабрика, была пущена Белорецкая домна.

— Было времечко! А какая была ярмарка, Залазнинская пристань на реке Белой была средоточием товаров. Выгодное расположение завода на кайско-глазовском тракте приводило в Залазну купцов.

— Кроме ярмарки, каждую неделю базары были...

— Там же Мосолов поставил лесопилку и мельницу для размола муки, это место сейчас называется Кестым.

— Помню церковь во имя Спаса Нерукотворного, Волостное правление…

Дядя налил в крошечные рюмки всем сидящим за столом коньяк, Маринке — квасу, поднял рюмку-напёрсток и сказал: «За здоровье присутствующих!» Выпил, закусил шоколадом, потом сказал, обращаясь к деду: — Отец, напомни мне, я запамятовал, от кого мы род ведём? Имя ещё такое необычное…

— Наш род Щепочкиных идёт от Ермолая, сказывали, что он с семейством прибыл в Залазну на завод из тульских мест. На новом месте в Залазне лет двадцать прожил. Я от него веду род в пятом поколении.

— И ты всех по именам знаешь?

— Да нет. Это имя сохранилось, поскольку необычное. Отца моего звали Алексей Семёнович, умер он, когда мне было двадцать два года, простудился и отдал богу душу, а родился он в 1870 году. Отец мой взял за себя Анну Семёновну, кухарку из Песковского завода. Дедушку Семёном звали, его только по рассказам знаю. У нас лошади хорошие, справные были. И вспахать надел, и сено привезти, и дрова, и уголь. Да, дед мой извозом занимался. На завод руду, уголь возил. Вот этим семью и кормил.

— А зачем мы из Залазны уехали?

— Завод приказал долго жить. Людей стали в колхоз сгонять, надо было со скотом идти туда. А тут прошёл слух, что железную дорогу проведут. Я думал, что через Залазну, но … дорогу от Яра до Кирса стали тянуть и дальше на север. А бабушка твоя раньше песковская была — вот и решили в Песковку махнуть. Сперва я один уехал. А года через два и вы все с матерью и тёткой Фоней приехали. Перво-наперво баньку купил, огляделся, участок выделили, потом лес разрешили на строительство взять. Вот с помощью лошади и возил брёвна на дом. Через некоторое время, лет этак через двадцать, этот дом перекатали, чтоб дольше стоял, на века. Печь глинобитную сделали, чтоб в доме тепло было. Бурёнушку завели — сеновал пришлось с яслями строить. Амбар нужен? И амбар появился…

— Ну, всё дом построен, нарисовали — будем жить, — дядя рассмеялся и добавил командирским тоном:

— Давайте споём «Когда б имел златые горы»!

И зазвенели голоса родственников, Маринка старательно подпевала, она эту песню постоянно слушала на звучащей пластинке...

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Всё отдал бы за ласки, взоры,

Чтоб ты владела мной одна.

«Не упрекай несправедливо,

Скажи всю правду ты отцу.

Тогда свободно и счастливо

С молитвой мы пойдем к венцу».

Ах, нет, твою, голубка, руку

Просил я у него не раз.

Но он не понял мою муку

И дал жестокий мне отказ.

Отзвучали последние такты песни, и дядя обратился к Маринке и спросил, чем она занимается.

— Я собираю материал для музея о местных героях Гражданской войны.

— Мой брат Николай сгинул в это время, — вставила бабушка реплику.

— И ничего до сих пор неизвестно, где его косточки лежат, — встряла Антонина, старшая сестра бабушки.

Кто Маринку потянул за язык? Но она вдруг брякнула: «Дед Николай был героем Гражданской войны?»

Воцарилась такая тишина, что слышны были на улице крики игравших детей… Взрослые переглянулись.

Бабушка встрепенулась первой: «Иди, внученька, играть, негоже тебе тут со взрослыми сидеть».

8. Маринка, Мурлок и тетрадь

Маринка прошла в свой закуток, взяла тетрадь с Буквами «ЗЩ», захватила карманный фонарик, спустилась через веранду по ступенькам, вышла во двор и по приставной лестнице залезла на сеновал. Около своих ног почувствовала шевеление и что-то мохнатое потёрлось о её голую ногу.

Мурлок, несмотря на отсутствие глаза, был страхом едва ли не всех поселковых котов. Огромный и чёрный, как полярная ночь, он устраивал настоящие засады на молодых котиков, которые только начинали знакомиться с любовной жизнью, подстерегал их в самых неожиданных местах, чтобы знали: за нежное мурлыканье нужно платить не только ответными песенками, но порой и клочками шерсти с собственной шкуры. Нападал без предупреждения, не тратя время на фурчание, когтил так, что те надолго забывали о существовании на свете белом ласковых кошечек и старались лишний раз не выходить из дома.

Не забывал приходить в гости и к старым знакомым, которых не раз уже бил, и, усевшись на деревянный столб, забор или прямо на крыльцо, начинал своё громкое и противное урканье, словно говоря: «Пока я не нагуляюсь, чтобы и близко с Муркой не видел». Опытные коты прекрасно понимали это предупреждение, редко решались оспорить. С самой ранней весны, когда снег ещё не растаял, чёрный пират, уже стараясь не пропустить ни одной кошки, бегал по всей Песковке. Благо посёлок не шибко крупный. Всего тысяч семь жителей, не больше.

Иначе Мурлок вовсе не бывал бы дома, тогда и Маринка, высыпалась, быть может.

Если бы не Мурлок, число черных котов в поселке было бы значительно ниже. В один момент черных кошек было столько, что люди забыли о приметах, связанных с ними. Дорогу чаще всего перебегали кошки именно этого окраса. Разбойник завладел не только улицами Катаева, Владимировой, Школьной и другими близлежащими, но не забывал наведаться даже за деревянный забор чугунолитейного завода, а ведь его корпуса находятся за плотиной.

Обходя Верхний пруд, образовавшийся благодаря этой самой плотине, он не обращал внимания на береговые изгибы, причудливо-острые, напоминающие расколотую шахматную доску. Природа не создаёт таких строгих узоров, её орнаменты всегда гибкие и щедрые, без каких-либо границ.

Но одноглазый кот, конечно, спешил за цеха, где всегда что-то скрежещет, грохочет, пыхтит, не рукотворными водоёмами любоваться, а в гости к местным, трёхцветной масти кошкам, род которых, по преданиям восходит к Луизке, плодовитой твари с нелепым обрубком вместо хвоста, которую основатель завода, купец Курочкин, привёз с собой из Великого Устюга аж в 1772 году. Вот оно, дьявольское наследие. Сколько лет прошло, а кровь всё та же. Не бьётся масть. И даже для Мурлока эта задача не посильная, как ни пыжься.

И видимо понимая это, покидает он завод и, не жалея лап, торопится на свидание к не таким родовитым кошкам, расправляя хвост и раздавая на бегу тумаки тем котам, которые не успели укрыться. Вот ведь забавно, черный кот одним глазом так внимательно следил за своими владениями, что даже муравьиный след не ускользнёт от его бдительного взора. Он точно глядит сверху, с неизвестного высокого столба, сразу на всю Песковку.

На просёлочные дороги, извивающиеся среди холмов, на двускатные крыши деревянных домиков с почерневшими от времени заборами, на палисадники, в которых щедро раскинулись кусты черёмухи, жимолости и сирени, на живописные рябины, растущие вдоль берега Вятки, на завод с его цехами, откуда постоянно слышны звуки работы: пыхтение, уханье и звон, на дымящуюся высокую трубу, устремляющуюся в серое весеннее небо, на берёзовую рощу и прилегающий к ней пруд, который служит украшением посёлка, куда в летние месяцы он бывало приходил рыбки покушать. Местные рыбаки не забывали угостить чёрного, как зрачки негра, кота (для получения гидроэнергии в устье Песковки в 1771 году возвели плотину длиной больше пятисот метров, в результате чего образовалось водохранилище, или так называемый «Верхний пруд», с зеркальной площадью воды до полутора квадратных километров, глубиной в русле реки от трёх до семи метров), на благоухающие просторы лугов, на вершины кустарников, на возвышающуюся на холме двухэтажную школу, построенную из бревен разобранной церкви, на памятник с пятиконечной звездой, окружённый деревянной оградой и скрывающий братскую могилу, и на рощицу тополей перед школой, высаженную выпускниками-старшеклассниками.

Своим зорким глазом, видел бы и больше, глядел дальше, но Песковку окружает хвойный лес со всех сторон, с юга, с севера, с запада и востока. Это так называемый край, где сосны рвутся в небо…

Здесь, в верховьях Вятки, берега четко очерчены. Справа и слева к самой воде подступает тайга – ели, березы, сосны и много рябины. Поскольку речка здесь на северо-востоке, у истоков узенькая, берега кажутся высокими и крутыми. Дальше, принимая небольшие притоки, такие как Песковка, Ждановка, Холуная, Таволжанка, Чёрная, Лекма и Ленёвка, на юге Кировской области Вятка значительно расширяется и становится полноводной.

Но и без того хватает забот. Едва только почувствовав запах весны, Мурлок уже устремляется на улицу, не обращая внимания на лай сторожевых собак, осматривать свои владения. Он не знает ни страха, ни покоя, ни усталости. Кажется, будто он перенял часть души от своих хозяев или, может быть, по капле от всех песковчан, которые когда-то яростно сопротивлялись давлению власти.