Алла Малашенкова – Партия с тенью (страница 5)

– По работе, – коротко ответил Северцев.

– А-а, – протянул мужик. – Тогда будьте осторожны. Место там… неспокойное.

Я усмехнулся:

– В смысле?

– Да так. Люди говорят. Церковь старая, с историей. Помещик там был когда-то, Тёмный звали. Странный был мужик. Говорят, с чёртом дела водил.

– Легенды, – фыркнул я.

Перевозчик пожал плечами:

– Может, и легенды. Только вот турист один года три назад пропал. Пошёл к церкви фотки делать – и всё. Не вернулся. Искали неделю, следов не нашли.

– Может, утонул?

– Может. Только собаки его не нашли. А собаки у нас хорошие, находят всех.

Он помолчал, покрутил штурвал.

– И ещё одно. Местные туда не ходят. К церкви. Особенно ночью. Говорят, там шаги слышны. И свет иногда.

– Бомжи, наверное, – сказал я.

– Может, и бомжи, – согласился перевозчик. – Только что бомжам на острове-то делать? Да и бомжи долго здесь не живут. Раз приходят – и пропадают. Как будто место их не любит.

Перевозчик задумался. Потом вскинулся, будто вспомнил что-то важное.

– А вы знали одного такого пассажира? – вдруг спросил он. – Высокий, в чёрном костюме. С тростью. Красивая трость – конь серебряный на ручке.

Я замер:

– Когда вы его видели?

– Да часто вижу. Раз в месяц точно. Плывёт на остров. Один. Молчит всю дорогу. А обратно не плывёт.

– Как это – не плывёт?

– Так и есть. Отвожу на остров, он сходит. Жду вечером – не приходит. На следующий рейс смотрю – опять нет. Но через месяц снова появляется.

– Может, другим паромом возвращается?

Перевозчик хмыкнул:

– Других нет. Я один тут перевожу. Странный он. И глаза… Будто сквозь тебя смотрит.

Северцев переглянулся со мной.

– Давно это началось? – спросил он.

– Лет пятнадцать назад. Может, больше. После того, как церковь совсем забросили. Грех это.

Катер шёл минут двадцать.

Волга была широкой, мощной, но ленивой, цвета кофе с молоком – вода мутная, видно, недавно прошли дожди выше по течению. Ветер с реки разметал мои волосы, я уже почти проснулся от летней спячки. Пахло водорослями и свободой – той самой, от которой легко становится на душе, пока не вспомнишь, зачем едешь.

Северцев стоял на носу, прищурившись от солнечных бликов на воде. Вид у него был такой, будто он видел там что-то важное. Или просто думал. С ним никогда нельзя было понять наверняка. Не человек – сам себе памятник.

Остров показался как зелёная стена, выросшая из воды. Ивы склонялись прямо над прибрежной полосой, ветки почти касались реки. Вдалеке блеснули крыши турбазы – деревянные домики с красными крышами, говорят, такие строили ещё в советские времена. И серая колокольня старой церкви, торчащая из-за деревьев, словно палец, указывающий в небо. Когда-то она, наверное, была белой.

С первого взгляда место казалось раем для туристов.

Тогда я ещё не знал, что за этой зелёной красотой прячется.

Когда мы причалили, я заметил на берегу собаку. Дворняга, рыжая, худая. Сидела на песке и смотрела на нас.

Я шагнул с катера на причал – собака вскочила и отбежала. Но недалеко. Села метрах в десяти и снова уставилась.

– Странная какая-то, – сказал я.

Перевозчик усмехнулся:

– Это Рыжая. Местная. Она всех так встречает. Людей не любит. Вернее, не людей не любит. А остров. Никогда дальше причала не ходит. Может быть, предупреждает.

Я посмотрел на собаку. Она смотрела на меня – и в глазах был не страх. Скорее, действительно, предостережение.

– Ладно, счастливо оставаться, – сказал перевозчик. – Вечером заберу. Часов в шесть.

Катер отчалил.

Мы остались одни на пустом причале.

Причал на острове тоже деревянный, слегка шатающийся, но еще крепкий.

Доски потемнели от времени и воды, кое-где гвозди торчат. На берегу – песок вперемешку с галькой, пара перевёрнутых лодок, сети на просушке. Пахнет костром и дёгтем. Антураж, или же обслуживающий персонал здесь постоянно живет?

Нас встретил хозяин – Пётр Савельевич, бывший речник. Крепкий пожилой мужчина с загорелым, обветренным лицом, в выцветшей рубашке и резиновых сапогах. Это летом-то! Руки узловатые, пальцы мощные – видно, всю жизнь на реке. Пахло от него табаком и речной рыбой. Говорил негромко, с прищуром – так говорят люди, привыкшие к ветру и солнцу.

Мы прошли в домик-офис. Внутри – тесно, пахнет деревом, куревом и той же рыбой. Видимо, рацион хозяина достаточно однообразный. Стол, два стула, на стенах – выцветшие плакаты с правилами поведения на воде. В углу стоит железная печка, над ней висит закопчённый чайник на железном крюке. Это удобно при качке, вода не выливается. Только какая здесь качка? Привычки…

Я разложил на столе фотографии пропавших.

– Пропавшие, говорите? – почесал он седую щетину. – На Волге бывает. Течение хитрое, ямы глубокие. Каждый год кого-нибудь утянет. Сколько им не говори…

– Только тела не находили, – заметил Северцев.

– Волга большая. Могло унести далеко.

– А эти люди бывали у вас? – я подвинул к нему фото поближе.

Петрович надел очки – дешёвые, с пластиковой оправой. Прищурился, водил пальцем по фотографиям.

– Эта вот… да, была. С группой какой-то приезжала прошлым летом. То ли историки, то ли археологи. Всё копали что-то.

У меня неприятно кольнуло в груди.

– Копали? Где именно?

– В лесу, у старой церкви. Там раньше усадьба помещика была. Они там всё рылись, лопатами махали. Я особо не вникал – дело их.

Северцев наклонился вперёд:

– Пётр Савельевич, а что вы слышали про того помещика, Темного?

Петрович помялся:

– Да ерунда всё это. Старики рассказывают. Да, Тёмный, говорят, фамилия была. Владимир Тёмный. Жил в восемнадцатом веке. Механик был, изобретатель. Как Кулибин. Часы делал, автоматы всякие. Но странный был. Говорят, сам с собой в шахматы играл. И всегда выигрывал. Ну, это уж точно байки. Как можно у самого себя выиграть?

– А что ещё про него говорят? – спросил я.

– Говорят, умер молодым. Лет тридцать пять было. Нашли его в доме мёртвым. Сидел за столом, а перед ним – шахматная доска. Партия не доигранная. И с тех пор в том месте… ну, нечисто.

– В каком смысле?

– Да в прямом. Люди пропадают. Не часто, раз в несколько лет. Но пропадают. Прямо на острове. Местные стороной это место обходят.

– Но турбаза работает, – заметил Северцев.