Алла Добрая – Шанс на выбор (страница 2)
— Успокойся. Кто еще в доме?
За спиной Лианы появился Николай Степанович, муж их сводной сестры Ирины - крепкий мужчина с добродушным лицом и ясными, светлыми глазами. Взглянув на свое отражение в углу экрана, он потер подбородок и тихо произнес:
— Привет, Егор.
— Привет. Что там у вас стряслось?
— Да, похоже, что и, правда – стряслось.
— Конкретнее.
— Иваныч… пропал.
— Подробнее можно? – терял терпение Егор.
— А можно просто приехать?! — услышал Егор окрик сестры, что было ей совсем не свойственно.
Закрыв лицо ладонями, она начала причитать что-то неразборчиво.
— Лианушка, успокойся, милая, он во всем разберется, — уговаривал Николай Степанович, растерянно глядя то на нее, то на экран. — Егор, может тебе, правда, приехать? Плохо тут совсем. Мы с мужиками всю дорогу взад-вперед, от дома и до магазина прочесали. Нет его машины нигде, как ветром сдуло. А ветер-то к слову серьезный, метель закручивает во всю ивановскую, и минус уже немалый. Дело, похоже, керосином пахнет.
— Он в магазин поехал, на ночь глядя? — удивился Егор.
— Ты понимаешь, он сказал, что какой-то напиток забыл купить. Мудреное такое название…, – пытался вспомнить Николай Степанович.
— Господи, – вздохнул Егор, – только успел помечтать о выходных в тишине и покое. Спасибо вам, родственнички.
Николай Степанович развел руками и начал пространственно извиняться. Егору жутко захотелось курить.
— Ладно, скоро приеду. Присмотри пока за Лианой. Слышишь, Степаныч? Глаз с нее не спускай и, если что — вызывай скорую.
— Да-да, Егор, я понял, я рядом. А доктор у нас тут свой, ты не беспокойся.
Не став уточнять про «своего доктора» Егор захлопнул ноутбук и прошел в ванную. Умывшись ледяной водой, он с тоской взглянул на мягкий верблюжий плед и со словами «Маффин, охранять», вышел из дома.
За несколько часов легкая метель превратилась в полноценную пургу. Завывая, она кружила по двору, с каждым новым заходом плотнее затягивая белым полотном все, что попадалось на пути.
Взглянув на тринадцать пропущенных звонков, Егор сунул телефон в карман, включил машину на обогрев и достал из-под сиденья щетку на длинной прорезиненной ручке.
Из динамиков раздался разочарованный голос радиоведущей: «На поверку долгожданный новогодний снежок оказался разгульным снегопадом. Метеорологи обещают нам шквалистый ветер до двадцати метров в секунду и столько же сантиметров снега за ближайшие двенадцать часов, что значительно ухудшит видимость и затруднит движение на дорогах».
Через приоткрытую дверь приемной было слышно, как помощница Лиза под приглушенный диалог новогодних «Чародеев» азартно щелкает зажимами на папках. А ведь ей еще час назад было сказано – сегодня можно уйти пораньше.
Доктор Бахметьев откинул голову на спинку кресла и взглянул в окно. Небо затянуло серой дымкой, тусклой, как немытое оконное стекло, на которое дунули пеплом забытого костра. Она прикрыла, робко выглянувшее с утра, бледное зимнее солнце, но выпавший следом снежок немного поправил картину, добавив свежей белой краски.
Вениамин Львович Бахметьев взглянул на карту пациентки, записанной на последний в этом году сеанс. На обложке — дата первого приема и имя-отчество «Марина Алексеевна». Полная тезка его жены.
Два года назад в этот день Бахметьев отмечал пятнадцатилетие совместной жизни. Пятнадцать лет, казалось, бесконечного, счастья. Все вышло конечным, и нет теперь большей муки, чем возвращаться в пустую квартиру, бродить из комнаты в комнату и, съев китайский ужин из картонной коробки, забываться тяжелым сном на диване в гостиной, по привычке думая, что Марина будет недовольна тем, что он не разобрал постель.
«Как же так вышло? Как, так быстро и естественно ты ушла, словно спешно переехала в другое место, не захватив вещей и не пообещав вернуться. Исчезла. Даже могилы не оставила».
За день до ухода, пытаясь изобразить улыбку на измученном лице, Марина попросила: «Милый, я ничего не планирую, но, знаешь… мало ли что. Пожалуйста, давай без этих ящиков. Ты же знаешь, у меня клаустрофобия. Просто развей в нашем месте».
«Нашим местом» было море и домик на севере Италии, старенький, но в пешей доступности от пляжа. А сколько было планов на его реконструкцию… По выходным они раскладывали на полу гостиной чертежи и с упоением рассматривали черно-белые квадратики, рассуждая, где лучше сделать спальню, гостиную и сколько оптимально этажей должно быть в их первом доме. Они склонялись над миллиметровой бумагой, неповторимый запах волос Марины касался Бахметьева, и он в очередной раз мысленно благодарил Бога за счастье быть рядом с этой женщиной. С тех пор, как пришла беда, там ничего не изменилось, дом замер на стадии планов. Кому они теперь нужны, без нее.
«Эх, Марина, Марина, зачем ты создала для нас такой безупречный мир, который без тебя моментально рухнул, исчез безвозвратно». Остался только мужчина, одинокий, несчастный, не желающий заполнять мучительную пустоту. Через сорок дней боль стала чуть глуше, а спустя полгода вновь придушила так, что порой физически не хватало воздуха.
Необратимость случившегося доктор Бахметьев принял сразу и безоговорочно, надеясь, что так не сойдет с ума. Они боролись с болезнью до конца, неистово, одержимо, до момента, когда Марина попросила о кремации. На следующий день все закончилось. Для нее. А Бахметьев понял, насколько жестока и упряма человеческая память, теперь изо дня в день неутомимо транслирующая картинки из счастливого прошлого. На них Марина по субботам готовит его любимый рыбный пирог, а на завтрак варит кофе так, как умеет только она — неотрывно колдуя над туркой, подкидывая в нее щепотки ей одной известных добавок. Он шутил, что она приворожила его своим кофе. Она смеялась, что он заколдовал ее взглядом голубых глаз. Прошло два года, а он всё ещё слышит её смех и помнит запах волос, которых уже не коснется никогда.
Увидев новую пациентку, Бахметьев подумал, что она совсем не похожа на его жену. Его Марина терпеть не могла шопинг, ей было жаль на это времени. Она забегала в торговый центр ненадолго, успевая купить все необходимое, словно торопилась жить, не желая тратить ее на пустое.
Эта Марина из другого, неспешного мира. Она не тороплива до вальяжности, одета, как с обложки глянца, но при этом, что странно, не производит впечатления человека, довольного жизнью. И потому, наверное, она сегодня, в очередной раз окажется в его кабинете.
До сегодняшнего дня она посетила его девять раз, и на каждом приеме говорила «ни о чем», лишь вначале обозначив причину обращения — клаустрофобия. Просчиталась. Бахметьев знал об этом так много, что одурачить его было невозможно. Иногда она жаловалась на сбой в настроении. Так и сказала — сбой, из чего надо было понять, что обычно с настроением у нее все в порядке.
Бахметьев терпеливо ждал, понимая, что настоящие проблемы не имеют ничего общего с заявленной темой боязни замкнутого пространства. Его сеансы стоили недешево, Бахметьев считался доктором модным у богатых и знаменитых с их, иногда откровенно вымышленными проблемами. На первой встрече с этой пациенткой, Бахметьев ошибочно отнес ее в ту же категорию. Но уже к концу сеанса стало ясно - проблемы реальны, но пока ей что-то мешает о них говорить.
Бахметьев по опыту знал - такие, как она обращаются к специалистам в последнюю очередь, когда все возможные варианты без участия посторонних уже исчерпаны. И в такие моменты они готовы на крайние меры.
Бахметьев открыл карту, заточенным грифелем сделал двойное подчеркивание на слове «антидепрессанты» и добавил на полях знак вопроса. В прошлый раз она говорила об отсутствии всяких желаний, уточнив, что постоянно хочет спать. И если бы не кофе и работа, о которой тоже не было сказано ничего определенного, она бы не открывала утром глаза.
Бахметьев снял очки, устало потер переносицу и прикрыл глаза.
«Кажется, она сказала так: «Только благодаря упоительному запаху кофе и работе я открываю утром глаза». О семье - тоже ни слова. Бахметьев не настаивал, понимая, что она не скажет больше, чем считает нужным.
Перед пятым сеансом Вениамин Львович признался себе, что ждет встречи. В дни ее визитов он заставал себя на мыслях — подходит ли эта сорочка к джемперу и достаточно ли начищена обувь. И впервые за два года Бахметьев начал замечать запахи приближающегося праздника.
Лиза Паршина разложила папки в ровные стопки и взглянула на часы. Последний прием. Сейчас явится эта Марина. Наверняка, в шмотках из последних коллекций. У Лизы неплохой оклад, но она живет очень скромно, половину зарплаты отдавая банку, лишь бы не делить жилье с матерью и вонючим, вечно безработным отчимом. Лизе не хватило бы и на брендовый шарфик, который эта Марина на первом сеансе забыла в кабинете Вениамина Львовича и с тех пор ни разу не вспомнила. А ведь этот кусок ткани стоит немалых денег.
«Как же хочется беззаботной жизни в достатке», — мечтательно вздохнула Елизавета. — Но им в моей жизни не пахнет. Правда, есть рядом, но пока не со мной, мужчина, который вполне может это всё обеспечить. И я не должна его упустить».
Лиза влюбилась в профессора Бахметьева еще в институте, когда он пришел к ним на лекцию, взрослый, успешный и с обручальным кольцом. Теперь он свободен, но, как и тогда не замечает в ней женщину. Два года прошло, как он овдовел, но все попытки Лизы обратить на себя его внимание по-прежнему безуспешны.