Алла Алмазова – Нисхождение (страница 16)

Леона проводила больше времени в обществе настоятеля, Лаверия нехотя погружалась в знания, которые ей навязывали мастера. Радовало лишь то, что мокти, завидев ее, всегда бежали в ожидании угощения, которое девочка откапывала в свободное от учёбы время, под чутким присмотром кормилицы. Смотреть тайком из окна в сад по утрам за тренировками скитальца стало для Лави ритуалом начала нового дня. Иногда, стоя у окна, она вспоминала свою мать, которая наблюдала за отцом и дочерью из-за шторы. Что же мешало Веронии быть с ними, а не оставаться в стороне? Она обязательно спросит об этом, когда вернётся домой.

Посланник

В тот день с утра бушевала природа, раскаты грома с треском молний пугающе рвали на части спокойствие души. Разлом лазуритового купола, который так и не затянулся за время пребывания Лави в обители, казалось, не выдержит нашествия стихии и небосвод расколется на куски. Ветки, утяжелённые влагой, громко били по сводам крыши. Тревожное предчувствие затмевало возможность слушать мастера, который рассказывал о приготовлении порошка из амазонита для ритуалов белой магии. Лаверия всматривалась с волнением в витражи, стараясь понять, где спрятались мокти от непогоды. Под проливным ливнем к воротам бежал служитель, борясь с порывами ветра. Странное чувство объяло паникой. Она будто когда-то уже видела всё это.

– Лаверия, где твоя концентрация? ― мастер попытался привлечь внимание девушки.

– Простите, но там что-то случилось, пожалуйста, узнайте, что происходит.

– Ты должна сохранять спокойствие!

– Я не могу, я не слышу вас. Мне плохо, ― Лави с мольбой посмотрела на наставника.

– Оставайся тут, я вызову Леону.

В ворота вошёл человек в чёрном плаще, поприветствовав служителя, они направились в сторону храма. Лави сидела в одиночестве в пустой мастерской для копиистов, в ожидании, когда Леона заберет её. Время загустело, потянулось липкой гущей. Холод объял тело. Кожа кистей рук побледнела, рисунок вен потемнел. Девушка испуганно потёрла ладонью набухшие полосы. Раскаты грома усилились. Казалось, совсем немного, и от перенапряжения сознание не выдержит, сведя с ума неизвестностью. Ожидание, длиною в вечность.

Леона открыла дверь. Промокшая, растрепанная одежда, лицо объятое горем. Кормилица с трудом передвигалась навстречу подопечной. В дверном проёме показался настоятель со служителями.

– Лави, детка… ― с трудом шевеля губами, шептала кормилица. Слёзы наполнили глаза.

Лаверия почувствовала, как её поглощает пустота, заглушая звуки вокруг. Лицо настоятеля, наполненное скорбью, лишилось света, борозды морщин углубились. Леона прижала подопечную к груди.

– Лавий покинул нас, ― произнесла она, стараясь изо всех сил сдерживать рыдание.

– Нет! Ты врёшь, ― ответила Лаверия сухо. ― Мой отец жив.

– Лаверия, послушай меня, ― настоятель подходил ближе.

– Нет, ― рёвом вырвалось из глубины души Лаверии. Задрожали стёкла витражей, колбы и мензурки задребезжали на полках. Пламя, сжирающее изнутри, вырвалось наружу, освещая комнату и лица присутствующих красным.

Служители одновременно в голос приступили к зачитыванию молитвы, но это не останавливало преображение Лави. Нарастающая сила жгла ладони. «Нет!» ― прокричала вновь, чувствуя, как в спину впиваются мелкие осколки разлетевшихся витражей. Внезапно крепкие мужские руки со спины стянули тело, лишая возможности пошевелиться. На шее сомкнулась ладонь, сдавливая дыхание. Лави отключилась в руках скитальца, проникнувшего в мастерскую через окно.

Сознание погрузилось во тьму. Блуждая в тёмных коридорах лабиринтов мыслей, Лави искала встречи с отцом за гранью реальности. Вздрагивая и покрываясь испариной, тело отказывалось пробуждаться там, где горечь утраты была сильней желания жить. Служители сменяли Леону в её попытках круглосуточного бдения за подопечной. Взывания к прародителям в молитвах вернуть обратно Лаверию сменялись попытками изгнать злых духов. Дым фимиамов пропитал насквозь комнату с завешенными от солнечных лучей окнами. Шли дни, сменялись ночи. Обитель погрузилась в печаль, бутоны цветов поникли ниц.

– Леона, нам не вытянуть её, она слишком сблизилась с порталом проатцов. Жизнь покидает её тело.

– Арос, не надо так говорить. Лаверия справится.

– Вспомни то, что приносило ей радость в жизни.

– Лазанье по деревьям, Николас и мокти, ― с грустью ответила кормилица.

– Николас? ― переспросил настоятель.

– Да, это её единственный друг из магистратуры, возможно, он сможет разбудить её.

***

К бледной холодной щеке Лави прижалась горячая ладонь Николаса. На груди Лаверии, сложив грустно лапки, лежал мокти.

– Тут всё не так, ― тщетно стараясь пробудить подругу, Ник осмотрелся по сторонам. ― Откройте окна, раздвиньте шторы, она не вернётся во мрак.

Настоятель скептически посмотрел на парня, полного надежды скорого исцеления. Леона открыла окно, в комнату ворвался луч солнечного света, разгоняя завесу дыма от горящих молитвенных смол. Мокти встрепенулся, вильнув хвостом, приподнял мохнатые ушки.

Во сне Лаверии отблеск золотого луча явил видение. Лавий, ушедший к прародителям, улыбался дочери, раскинув руки для объятий. Отец предстал пред ней в светящихся доспехах, которые в манускриптах обозначали высший сан творца.

― Лави, малышка моя, не печалься обо мне. Мой путь на плато завершён, но ты должна продолжить дело, начатое мной. У Меллори в библиотеке я оставил для тебя письмо. Возвращайся в жизнь.

Мокти суетливо заёрзал на груди девушки, чувствуя, как теплом наполняется тело, и энергия возвращается к Лави. Ник заметил проявляющийся румянец на щеках, сжал кисть её руки. Глубокий вдох предзнаменовал пробуждение. Ещё и ещё. Лаверия задышала, открыв глаза.

– Николас, ― с улыбкой произнесла она, ― я видела отца.

Ник склонился с желанием радостно обнять подругу. Мокти злобно зашипел, отгоняя его от своей любимицы, и яростно принялся облизывать лицо Лаверии, в попытке умыть после долгого сна. Леона запричитала, настоятель возвысил распахнутые ладони над головой, вознося благодарность за чудесное исцеление.

Прощание

― Лаверия, пусть дороги твои будут легкими, и жизнь подарит тебе удивительные моменты познания мира, ― Арос крепко обнял повзрослевшую девушку, ― не бойся быть собой.

– Спасибо вам за приют, за то, чему вы меня научили, ― Лави пристально посмотрела в глаза настоятеля, ― я буду скучать по храму и его обитателям. Жаль, что всё так получилось.

– Береги себя! Глас не может ошибаться, тебе пора вернуться в жизнь Вершины.

Кормилица прощалась со служителями, в этот момент Лави обратила внимание на то, что скиталец смотрит на них со стороны. Он остался загадкой для неё, так и не позволив проникнуться духом воина, познать чувство прикосновения к стали оружия, прочувствовать то, что влекло. После осознания смерти отца, девушку не увлекали уроки о созидании и белой магии, единственное, что исцеляло от гнетущей тоски ‒ это наставления из сна: получить письмо у Меллори и познать тайную сторону своей сути. Дух сопротивления не утихал, напоминая о том, как поступила с Лавием мать и Эвиус. Надежда на то, что в письме папы будут ответы на тревожащие вопросы, согревала.

Ворота распахнулись, оставляя за спиной яркие кустарники и полюбившуюся обитель. Решающей чертой робкого шага от красочного мира в серость бытия обозначилась реальность. Привычные краски цветущих садов сменились каменными проулками плато. Тогда, в то дождливое утро, когда она видела отца в последний раз, ей казалось, что серость вызвана дождём и пасмурной погодой. Но сейчас, отдаляясь от стен обители, приходило понимание, что разлом купола принёс на Вершину новую жизнь, которую скрыли от неё на время жизни в храме. И вот настало время вернуться. Плато будто заполнило трауром, в лицах прохожих творцов читалась усталость и грусть.

– Леона, это всё из-за разлома? ― испуганно спросила Лави, пытаясь восстановить в памяти ту, прежнюю Вершину.

– Твой отец, Лаверия, всегда был для меня светочем, несущим на улицы этой Вершины процветание и радость. Но он затух, и вместе с ним угасло что-то важное, ― вглядываясь в обветшалые дома, кормилица ускорила шаг. Она будто хотела бежать от того, что встречалось ей на пути.

И вот он дом… Тусклый свет сочится из витражей, пожухлая трава газона сада. Всё стало другим: чуждым, холодным, сырым. Под сводами крыши раздался писк листоносов.

– Мрачно… ― тихо произнесла Лави.

– Идём в наш дом, потом поприветствуешь Веронию. Нам надо вещи оставить.

Дверь скрипнула. Лаверия по привычке застыла в ожидании, когда кристаллы, заряженные отцом, наполнят светом их с Леоной дом. Но слишком много времени прошло, сил минералам хватило лишь на слабые вспышки.

– Нам с тобой, детка, надеяться не на кого, бери в свои руки эти пыльные камни и давай осветим жилище, ― подбодрила женщина, понимая, что девушка смущена необходимостью проявить самостоятельность.

Лави коснулась кристалла. Она помнила, как делал это отец, и в храме этому учили, но чтобы напитать светом целый дом, с таким судьба ещё не сталкивала. Холод камня издевательски намекал на то, что покорить его стихию ей не под силу. Привыкнув к более сильной энергии покойного хозяина, кристалл сопротивлялся новой хозяйке. Девушка попыталась сжать сильней минерал, раздосадованная, что не выходит это так же легко как у Лавия, стукнула по нему, отошла.