Алла Алмазова – Нисхождение (страница 14)
– Лави! ― строго произнёс Лавий.
Девочка посмотрела на отца с укором, смахнула с глаз слёзы.
– Я поняла! Идём домой, мне надо успеть собрать свои вещи, ― не слушая отца, Лаверия сама карабкалась по узкой тропе среди скал.
Лавий понимал, что паника, порождённая разломом, не пройдет бесследно, единственное место, где девочку можно сокрыть от гнева творцов ‒ храм. Но объяснять всё ей, пугать её, рассказывать о том, что её исключили из магистратуры ‒ это дать возможность своими руками сломить Лаверию. Пусть лучше он останется в памяти дочери человеком, который поддался Гласу. Не стоит её оставлять в среде, где упрёки за блудную мать станут привычными, скрывать в стенах дома и прятать от возможного бунта.
Лаверия плакала, уткнувшись в подушку. Сильный ливень накрыл Вершину Творцов. Шум потоков воды, стекающих по своду крыши, заглушали ночной спор Леоны с Лавием.
– Вы бессердечный… Бедная моя девочка, ― причитала Леона, прижав к груди платье воспитанницы.
– Леона, прекрати, так надо! ― устав от необходимости что-то объяснять, мужчина попытался прервать кормилицу.
– Глас сказал, что завтра в полдень она должна быть там. Верно?
– Верно…
– Он не запрещал мне ехать с ней! ― женщина достала из шкафа потрепанный дорожный саквояж. ― Так вот, дорогой мой Лавий, я еду с ней, ― скидывая с вешалок свои платья, провозгласила она.
– Леона, это на два года, никто не может тебя держать в заточении от внешнего мира, ты можешь спокойно жить тут.
– Это вы можете спокойно жить, а я не оставлю её одну, ― утрамбовав свои вещи, с трудом закрыла свой багаж. ― Ни вы, ни ваша эта болтающая голова меня не остановит.
– Ах, вот откуда у Лави это выражение, ― мужчина улыбнулся, понимая, что его дочь будет в полной безопасности рядом с кормилицей. ― Вы только там не называйте его так, могут не понять.
– Главное, чтобы они девочке не запудрили мозги своими пониманиями.
Храм
В воспоминаниях Лави на всю жизнь остался момент, когда закрывались ворота её дома. В то утро дождь лил потоком, стеной застилая возможность смотреть на горизонт. Девочка думала не о том, что в храме изгнания её ждут, Лаверии казалось, что родители смотрят на неё с облегчением, они избавляются от проблемы, которой стала дитя после поступления в магистратуру. Она считала себя тяжкой ношей, дочерью, не оправдавшей надежд. Мать холодно помахала рукой на прощание, сославшись на ливень, ушла в дом. Отец провожал Леону и девочку до храма в сопровождении прислуги. Он впервые за всю свою жизнь молчал в пути, не давал наставлений, не рассказывал историй, лишь напряжённо озирался по сторонам. Лави казалось, что ему стыдно за то, что его ребёнка считают одержимой и отправляют в храм для изгнания духов, что отец не готов встретить кого-то из жителей плато на пути и столкнуться лицом к лицу с расспросами.
Улицы Вершины пустовали то ли от дождя, то ли от паники, которую вызвал разлом купола. Серые стены, потоки вод, заполняющие дорогу. Словно прежняя жизнь замерла в хмуром небе, без возможности забрать её с собой. Этим утром изменилось всё. Смутное предчувствие, что пути обратно в свой дом нет, подпитывалось сроком в два года, который был озвучен Лавием накануне.
Что сделают с ней в храме? Говорящую с духами или служительницу флюоритового портала, провидицу… Она много историй слышала о том, что если ребёнок не справляется со своей силой, его отправляют служить духам, но она никогда не встречалась с теми, кто вернулся из храма. Об этом не принято было говорить, только парламентарии имели доступ на территорию храма в моменты, когда возникали сложные ситуации. А выпустят ли её через два года оттуда, или она видит плато в последний раз в своей жизни? Кто готов принять новость, что его хотят заточить пожизненно? Но как кормилица добровольно согласилась на такое заключение?
Высокие каменные стены кричали об обречённости жизни обитателей. Ворота распахнулись, навстречу им вышел улыбчивый служитель, суетливо запустив посетителей, он засеменил в сторону главного здания. Леона крепко сжала руку Лаверии:
– Смотри, какой он весёлый, может не так всё печально? ― пытаясь подбодрить, кормилица подмигнула.
Отец по-прежнему молчал, следуя за провожатым. Дивные цветы сада привлекли взгляд девочки. Таких растений она ещё не встречала. Яркие остроконечные лепестки источали брызги света, которые капли дождя обволакивали, превращая в пузыри, наполненные разными красками. Цветовые шары влаги зависали в воздухе и лопались, оставляя цветной туман. Природа словно устроила своё радостное приветствие, раскрашивая серость утра своим представлением. Лави замерла. В кустах зашелестело, из листвы высунулась мордашка с примятым от влаги мехом.
– Леона, смотри! Кто это? ― девочка оживилась, потянув женщину за руку.
– Я не знаю, ― всматриваясь в очертания неведомой зверушки, кормилица оживилась.
– Бежим смотреть.
Бросив саквояжи на яшмовой дороге, Лави с Леоной осторожно приближались к животному. Мохнатик фыркнул, устремляясь вглубь пушистого куста. Кормилица, вдохновлённая идеей преследования, раздвинула ветки, от чего бутоны обиженно надулись и оросили непрошеных гостей разноцветными брызгами. Лаверия рассмеялась, только красочное облако осело и вновь, уже намеренно, она потрепала ветку куста. Через мгновение кормилица и её воспитанница смотрели друг на друга разноцветные, лишь белки глаз сохранили свой природный оттенок.
Пушистик вынырнул из другого куста, вильнув хвостом, медленно попятился в заросли. Преследователи подобрали юбки, опустившись на мокрую траву, устремились за юрким зверем.
– Нет, что вы, Лаверия послушный, воспитанный ребёнок, ей не нужен особый контроль, ― убеждал Лавий настоятеля, спускаясь по ступеням храма.
В этот момент перед мужчинами предстала картина: взъерошенные, разноцветные фигуры ползали между кустов, оставляя за собой клубящиеся сгустки краски. Громкий смех разносился на несколько кварталов.
– А вторая кто? ― пытаясь сдержать улыбку, настоятель всматривался в округлости кормилицы.
– Это я не успел вас предупредить. Кормилица Лави, Леона…
– А что, девочка до сих пор на грудном вскармливании? Мы не оговаривали двух новых жителей.
– А вы попробуйте сами Леоне это пояснить.
Мужчины приблизились к разноцветной парочке, пытаясь их отвлечь от важного процесса.
– Лави, Леона, ― это настоятель храма, ― отец громко обозначил своё присутствие.
Одёрнув подолы юбок, охотницы поднялись, запыхавшись, поприветствовали духовника.
– И что вы предлагаете с этим делать? ― настоятель выглядел удивлённо.
– Отмыть для начала, а дальше спросите у Гласа, может он подскажет, зачем вам такие испытания.
Мохнатик выбежал из-за кустов, подбежал к подолу рясы настоятеля, зашелестев, спрятался под тканью.
– Леона, вон он! ― с криком Лави вырвалась вперёд, угрожающе нацеливаясь на настоятеля.
– Стоп, стоп, стоп, ― мужчина выставил раскрытые ладони перед собой. ― Мокти не любят, когда за ними гоняются.
– Кто такие мокти? ― Лави присела, в попытке рассмотреть лапки, которые свисали с ботинок настоятеля, выглядывая из-под мантии.
– Мокти живут в нашей обители, если они полюбят тебя, то сможешь их гладить и кормить. Им не нравится принуждение.
– А вы научите меня и Леону как заставить их полюбить нас?
– Заставить полюбить невозможно никого, а вот научить любить так, чтобы природа общалась с тобой, могу.
– Нам здесь нравится, мы остаёмся. Где наши комнаты? ― Лави попыталась поднять саквояж, но из-за его тяжести дёрнула за ручку, отпустив её. ― Леона, идём!
Лавий не узнавал свою дочь. Её поведение разительно отличалось от привычного.
– Лаверия, ты ведёшь себя неуважительно, ― попытался он усмирить девочку.
– Не волнуйся, папочка, из меня тут изгонят злых духов, и я вернусь к вам воспитанной, ― в эти слова Лави вложила всю боль и отчаяние, которые тревожили её после известия об отправке в храм.
Настоятель с пониманием посмотрел на новую послушницу, отца и Леону.
– Никто никогда не приходил сюда по собственному желанию, я сам когда-то долго сопротивлялся стенам храма. Но не было в истории обители и тех, кто, прожив здесь год, стремился обратно за границы обители.
– Мы будем первые, ― подняв с пола саквояж, Леона взяла за руку воспитанницу. ― Куда нам идти?
Лаверия постаралась сдержать слёзы обиды, обнимая отца. Ей не хотелось запомнить прощание, наблюдая, как он отдаляется за ворота храма.
– Можно, пожалуйста, мы уйдём? ― обратилась она к настоятелю, ощущая, что сдерживать слёзы уже не может.
Первые дни пребывания в обители казались бесконечной рутиной, залитые слезами и желанием сбежать. После, сменились внутренним бунтом, устраивать мелкие пакости, чтобы настоятель сам вызвал отца забрать девочку с Леоной обратно. Потом голодовка. Но все её попытки саботировать режим и противостоять решению Гласа терпели крах о всеобъемлющее понимание и попытки служителей поддержать девочку в её душевных скитаниях. От безысходности пришло осознание неизбежности, смирение накрыло внутренний мир покрывалом покоя.
– Леона, пойдём мокти искать? ― спросила она как-то утром, обрадовав кормилицу тем, что наконец-таки лицо Лави не было опухшим от слёз.
Так, в жизни Лаверии начался новый этап ‒ принятия. Бессонные ночи сменились полнотой жизни в познании просторов обители днём. Настоятель Арос с радостью воспринял готовность девочки к обучению. Переболев душой обиду, Лави открыла сознание новым навыкам и урокам.