Алисса Вонг – Тысяча начал и окончаний (страница 40)

Лян вышел в коридор отделения для выздоравливающих.

– Ладно, я сегодня вечером вернусь – со свежей пулей для каждого из вас.

Возле городского оружейного завода он догнал группу девушек, идущих к входу. Дежурный охранник скользнул взглядом по Ляну – накидка и шарф, длинная коса, медицинская маска, закрывающая рот, – не заметил ничего неожиданного и жестом пригласил войти в металлические ворота.

Этот момент должен был оказать на него сильное влияние, должен был потрясти его. В конце концов, прежде ни один парень никогда не входил в помещение оружейного завода.

Парней берегли для действий на открытой местности, на улицах, на полях, на речных берегах. Они должны были охранять длинную ограду из колючей проволоки, отмечающую внешние границы воюющего города, пределы той территории, которую он отказывался уступить соседям. Командиры армии Шанъюй давно уже решили, что парней, с их большими руками и крепким телосложением, лучше всего использовать для того, чтобы стрелять из оружия, а не производить его. «Самые сильные яды, – говорили они, – становятся только сильнее от правильного применения». Командиры решили, что девушкам, – у которых пальцы более тонкие и гибкие, а тела лучше подходят для работы у медленно движущихся конвейеров оружейного завода, – будет поручена скучная работа производства оружия до тех пор, пока им тоже не придется стать солдатами города Шанъюй.

Но когда Лян стоял там и впитывал столько впечатлений от оружейного завода, сколько мог, и так быстро, как мог: длинные извивы рабочих столов, клетки черных стальных полок, стеллажи и шипящие трубы; висящие громкоговорители, из которых неслось жужжание непонятных инструкций; воздух, пахнущий бесконечным трудом, пропитанными смазкой вращающимися деталями, грязным полом, совершенно плоским, утоптанным сотнями ног рабочих, – он осознал, что ощущает разочарование.

Это было сердце войска Шанъюй, где впервые начал биться пульс всех его вооружений, – разве это место не должно вызывать больше… гордости? Подавлять, внушать благоговение, даже быть величественным? Вместо всего этого в стенах завода чувствовалась некая усталость, это место устало от собственного назначения, от долга, перешедшего в усталость, потому что оно предчувствовало маячащие впереди годы войны. Лян гадал, поверят ли ему Вэй, и Тао, и Чэнь, когда он вернется и расскажет им об этом сегодня вечером.

«Командиры все время твердят нам, что мы так близки к окончанию войны, – думал он, остро сознавая, что его собственный отец – один из этих командиров, – что это почти конец, – но чей конец?»

Как раз в тот момент, когда он пытался подавить кашель, чья-то рука вдруг схватила его за локоть и повела вперед через комнату.

– Пойдем со мной, – со смешком произнес девичий голос ему в ухо, – раз уж ты все равно просто стоишь тут. Это значит, ты новенькая, и я спасаю тебя, не то тебя поставят либо к плавильным печам, либо к изложницам, где все обжигают пальцы. Металл для пуль обжигает как лед, если ты сможешь в это поверить.

Лян оказался возле одного из рабочих столов. Он смотрел, как девочка-подросток – черные волосы на голове уложены в густой блестящий виток, золотистая кожа в веснушках, рот без маски, накрашенный ярко-красной помадой – показывает ему, как укладывать зажигательные бомбы размером с плоды личи в пачки, которые потом отправят на пункт маркировки. Ее руки в перчатках-митенках сновали ловко, как птичьи крылышки, и так уверенно, что собственные пальцы показались юноше очень неуклюжими. Они казались бы ему неуклюжими, даже если бы его суставы не были еще слегка воспалены после недавней болезни. Ее голос звучал мелодично, плавно и терпеливо. В уголках сильно раскосых глаз собирались морщинки, когда она бросала взгляд на его лицо, и ему становилось еще труднее сосредоточиться, а нервы у него и так были на пределе.

– Фокус! – не раз орал ему в лицо его командир, и его слюна туманом повисала между их лицами. – Фокус определяет вашу мишень! Отсутствие фокуса делает вас мишенью!

Лян уже понял одно: в тысячу раз приятнее, когда перед тобой стоит эта девушка, а не их командир.

– Меня зовут Чжу, – сказала она ему, пока они работали у стола бок о бок.

– А я – Линь, – солгал он. Он уложил еще несколько бомб, стараясь скрывать негнущиеся пальцы. Лян подавил вспышку раздражения – от него не укрылась ирония того, что его руки восстанавливаются последними, хотя в них он больше всего и нуждается.

– Сколько тебе еще осталось времени здесь? – спросила она. – Мне шестнадцать, так что остался всего год. Потом меня ждет открытая местность, или участок ограды, и меня вооружат теми же пулями, которые, вероятно, я сама отлила для себя вот здесь, на оружейном заводе, – Чжу улыбнулась, и Лян почувствовал где-то в груди барабанный бой, который пытался найти свой собственный ритм.

– Мне тоже шестнадцать, – сказал он. – Значит, то же самое. Еще один год, – на самом деле ему назначат пост, как только армейские врачи сочтут его годным сражаться.

Еще одна улыбка алых губ, и бомба чуть не выпала из его руки.

– Ох, – Чжу быстро подхватила бомбу на краю стола, чтобы та не скатилась вниз, и сунула ее ему в ладонь. Она снова заморгала своими темными глазами, и Лян выругал свой пульс за то, что тот пропустил удар. Годы тренировок, обучения военному делу, и только эти последние месяцы выздоровления остались до того, как ему определят пост – меньше всего ему нужно стремиться получше узнать эту девушку.

– Если тебе так хочется увидеть огонь, – она взяла его за руку и повела прочь от их стола, где осталось еще много бомб, – тогда я была не права, что не пустила тебя туда.

Лян вернулся в отделение для выздоравливающих. Его коса распустилась и падала спутанными прядями, он кутался в украденную накидку и шарф от вечернего ветра ранней весны.

Окружающую его ночную тьму освещали далекие вспышки выстрелов. Воздух был наполнен зловонным дымом.

В его мыслях была Чжу.

В его кармане – смерть.

Их пальцы покраснели от ожогов, как она и предупреждала, но они все же наловили серебряных пуль, когда те вылетали из своих изложниц, уже пахнущие медью и кровью.

– Новейшее изобретение оружейников, – сообщила она ему. – Кокон, маскировка. Выпущенная пуля глубоко проникает в тело солдата, а затем раскрывается в виде бабочки. Представь себе, Линь, – металлические крылышки рубят на мелкие части сердце, или артерию, или легкое, а потом их обломки, вращаясь, вылетают из тела, – голос Чжу упал до шепота. – Это будет красиво и в то же время совершенно ужасно! – ее слова звучали просто, они не выражали ни чувств, ни мнений, ни осуждения – война не оставляла места для всего этого.

– Почему бабочка? – спросил он.

– Наверное, потому что бабочка считается символом свободы, – пуля в пальцах Чжу сверкала, когда она медленно вертела ее в мигающем свете завода. – И символом любви. Юной любви.

Лицо Ляна залилось краской, когда она подняла взгляд, и их глаза встретились.

– Конечно, так и есть.

Ее лицо погрустнело, как будто ей хотелось услышать другой ответ. Она пожала плечами, и на мгновение он увидел, как она будет выглядеть, когда состарится. Когда увянет от времени жизненных невзгод.

– Наверное, поэтому мы выбрали такое название, – сказала она. – Ведь какое значение имеют свобода и любовь, когда речь идет о войне, о нас, солдатах? Совсем никакого.

Когда он вошел в их палату в отделении для выздоравливающих, его друзья сели на своих постелях, отбросив в сторону книги, письма и карты, выкрикивая вопросы, требуя подробностей.

– Компьютеры?

– Роботы?

– Машины, такие проворные, что мы никак не можем проиграть эту войну, как нам все время твердят?

Лян вспомнил покрытые маслом поверхности, жаркое зловоние пламени. Он вспомнил о мрачном и неумолимом вращении тысяч механизмов и зубцов, огрубевшие от работы пальцы рук.

– Не совсем, – он выудил пули из кармана и бросил по одной своим друзьям. – Но, как обещано, сувениры – и доказательство.

Чэнь присвистнул, поднеся свою пулю к лампе и любуясь ее новеньким, почти жидким блеском.

– А девушки? – спросил он с ухмылкой.

Он уже был помолвлен с девушкой из Кецяо на юго-западе, семья которой владела большими участками сельских угодий в этом районе. Этот союз входил в планы командиров из Шанъюй, чтобы снова наладить импорт мяса. Но Чэню еще предстояло с ней познакомиться, он понятия не имел, как она выглядит, или какая она: соблюдение этой договоренности было его долгом перед семьей, и только.

Лян рассмеялся.

– Они там были.

– И что?

«И там была только одна девушка, о которой стоит говорить», – подумал он, падая на свою койку и внезапно перестав обращать внимание на свои больные суставы и свой маскировочный наряд, все еще висящий на нем.

– Я собираюсь вернуться туда.

Вэй поднял бровь, а Тао рассмеялся.

– Значит, еще на один день? – Чэнь бросил свою пулю в пустую чашку для лекарства, все еще стоящую рядом с его подушкой.

Лян кивнул головой.

Но еще один день превратился в два, потом в три дня. Потом в неделю.

Новые болезни пришли в город, их названия странно звучали, они накатывались на Шанъюй неумолимыми волнами и оседали в нем как ядовитая соль, выпаренная из таинственного, опасного моря: «синяя лихорадка», «онемение горла», «К3Л3». До отделения выздоравливающих доходили известия об учебных классах, где не умолкал кашель, подобный сильному ветру; об аптеках, где теперь продавали наполовину пустые баночки и пузырьки; о врачах, которые начали принимать в качестве платы только еду; о росте числа ограбленных ферм, лишившихся урожая и скота. Еще одна правда об их враждующем мире заключалась в том, что какую бы угрозу ни представляли друг для друга воюющие города, у всех были общие враги – болезни и голод, мучительно медленное производство лекарств и постоянная нехватка целебной, питательной еды. «Нас губит наша собственная плоть, наша собственная почва, – жаловались чиновники Шанъюй, – но мы все равно будем сражаться и за то, и за другое».