Алисса Вонг – Тысяча начал и окончаний (страница 41)

В семье Ляна жизнь текла как всегда. После того, как у его матери развилась постоянная лихорадка, его младшую сестру отдали в семью на севере; это был бартер: два месяца она трудилась у них на кухне в обмен на крошечную корзинку лекарства. Мать выздоровела за несколько дней и вернулась на свой пост полевого медика. Его отец согласился на временное перемирие с Юйчэн на западе: за год мира на этом отрезке границы старший брат Ляна должен был жениться на дочери одного из командиров Юйчэна. Их дети, если они появятся, пригодятся в качестве предмета будущего обмена.

В их палате Вэй выздоровел первым, потом Тао, а потом Чэнь. Один за другим они выписались, с интервалом в несколько дней, пока не остался один Лян. Новые больные с таким диагнозом не поступали – он и его друзья заболели в самом конце эпидемии, – и он остался без новых товарищей по палате, хотя остальные палаты в отделении были по-прежнему переполнены. Прощайте, чтение вслух отрывков из книг, карточные игры по правилам, которых никто не соблюдал, и беседы, продолжавшиеся еще долго после выключения света, беседы обо всем и ни о чем; здравствуйте, пушки, бомбы и все остальное, из чего состоит их солдатская жизнь.

Боль в суставах Ляна почти прошла, и ему надо было принимать меньше лекарств. Его кашель уже не был постоянным, а превратился в отдельные приступы, и он перестал носить медицинскую маску. Он научился плотнее заплетать волосы в косу. Одежда, украденная со склада потерянных вещей, испачкалась, поэтому он сходил туда за новой. Он продолжал обманывать стражников оружейного завода и камеры наблюдения и старался держаться подальше от всех девушек, кроме Чжу. Отсутствие подруг помогало ему сохранять тайну. И обеспечивало безопасность.

К тому времени, когда он осознал, что сама Чжу представляет опасность, прошло несколько недель, и было уже поздно. Ее не удивляла застенчивость новенькой, она решила, что такой уж у нее характер. Она хватала его за руку и проводила через все рабочие зоны оружейного завода, пока он не стал ориентироваться в них так же хорошо, как она. Она показала ему самые спокойные места во всем здании, где она любила обедать подальше от огней, жара и металла, – крохотные участки пространства, скрытые от глаз стражников и от камер. И пока они делили солдатский паек из грубого хлеба, жесткого мяса, или риса, в котором иногда попадались камни, о которые можно сломать зуб, если вовремя их не заметишь, – она постепенно рассказывала ему, кем была раньше.

– У меня есть сестра, она самая красивая в семье, и самая милая. Зато я получала лучшие оценки, пока мы учились в школе. Мама говорит, что у меня вспыльчивый характер. Я обычно просила подарить мне на день рождения мандарины, пока, наконец, не поняла, что прошу невозможного.

Лян тоже рассказывал о себе, насколько это возможно.

– У меня есть сестра и брат. Мои родители оба действуют на полях сражений. Позиции вдоль ограды самые опасные, но я думаю, я бы не слишком возражала – по крайней мере, перед тобой открывается вид дальше города. С тех пор, как я была маленькой, я не пробовала хурму, лонган и карамболу[83].

В конце концов, казалось, они обсудили почти все: слухи о том, что в Шэнчжоу на юге тайно укупоривают в бутылки возбудителей болезней, чтобы в будущем использовать их в качестве оружия; что давно уже непрочное перемирие Шанъюй с Юйао на востоке вот-вот рухнет; как до того, как они умрут, каждый из них хочет увидеть звезду, не окутанную дымом пушечного выстрела, съесть пригоршню настоящего сахара, и по-настоящему крепко уснуть. Пока их пальцы не переставая двигались, выполняя работу под закопченным потолком оружейного завода – над бесконечно извивающимися конвейерами, рядом с топками, отбрасывающими пляшущие тени на их руки, – она прикасалась к нему, случайно, потом доверчиво, заставляя его кровь петь от ее близости.

Она завладела им, как лихорадка.

В конце каждого рабочего дня Лян возвращался обратно в отделение для выздоравливающих, и голова его была полна ее мыслей, ее идей и аромата, а его язык ощущал ее вкус, когда он воображал звук ее голоса, чтобы он не покинул его.

Вот так это и произошло. В процессе заливки, отливки, формовки тысяч пуль-бабочек, в те дни, когда их руки работали вместе и рядом, он влюбился в нее. А она и не подозревала, что девушка, которую, по ее словам, она любила как свою лучшую подругу, на самом деле была парнем.

И его начало снедать одновременно и желание все ей рассказать, и боязнь увидеть ее реакцию, и страх, что его разоблачит кто-нибудь другой на заводе. Потому что только одна вещь соперничала с уважением к старшим членам семьи – уважение к армии Шанъюй: попытка одурачить высшее командование каралась смертью.

За обман город повесил бы Ляна на высоком заборе из колючей проволоки и созвал уличных ворон на пир, чтобы граждане увидели и запомнили, что они в первую очередь солдаты, а в последнюю очередь – люди.

И все же…

Лян желал Чжу так сильно, что у него болело сердце, и это стало его игрой в мучение самого себя: он ронял намеки, говорил полуправду, хотел, чтобы она догадалась, кто он, и чтобы разоблачение больше не зависело от него. Стал ли он от этого трусом, ведь его учили смотреть в глаза врагу и улыбаться во время стрельбы?

Он нарисовал для нее пару уток-мандаринок. Его вечно обожженный палец неуклюже чертил линии на толстом слое серебряной пыли, скопившейся на поверхностях плавильной печи, на маленьких, похожих на снежные сугробах, образовавшихся на краях котлов и изложниц.

– Посмотри, это мы, – сказал он, закончив рисунок. Утки были китайским символом любви до гроба между мужчиной и женщиной, когда смерть одного означала неминуемую смерть другого.

– Только мы не пара в этом смысле, – улыбнулась Чжу, укладывая только что остывшие пули в пачки и отправляя их вниз по желобу для рассылки. – Но найди символ вечной дружбы, и тогда я нарисую его для тебя, Линь.

Лян сжал в ладони свежий металл, обжигая руку, но почти не почувствовал боли.

– А если я однажды проснусь парнем? – его голос стал более хриплым, чем следовало, и он откашлялся и заговорил громче. – Может, на меня кто-то наложит чары? Или если я влюблюсь? – «Как насчет этого, Чжу? Ты могла бы меня тогда полюбить?»

Она зашипела, так как тоже обожгла руку пулей. На глазах у нее выступили слезы, а раскаленный металл упал на землю.

– Парни или девушки, друзья или любовники, – прошептала Чжу, рассматривая свою ладонь, – это не имеет значения. Не забывай, что мы всего лишь солдаты здесь, в Шанъюй, а солдатам никогда не дано прийти в себя. Если их заколдовали, чары не должны разрушаться. Мы – только драконы, стерегущие ворота, нам приказали продолжать изрыгать огонь те, кто нас заколдовал.

Не успев ни о чем подумать, Лян взял ее руку и медленно прижался губами к ожогу. Она застыла, перестала дышать, и он почувствовал, как в ее мозгу проносятся вопросы: «Линь? Поцелуй? Что?», но не успел он заставить себя отпустить ее и отступить назад, как она внезапно обхватила его руку пальцами и крепко сжала.

– Обещай мне, Линь, – попросила она, – что где бы мы в конце концов ни оказались, мы останемся в живых на время, которого хватит, чтобы снова найти друг друга, и всегда будем подругами.

Он кивнул. Больше ему ничего не оставалось делать. У него сжалось горло, а кожа горела в том месте, где их руки соприкасались.

– Хорошо, – Чжу отпустила его руку с едва заметной улыбкой, от которой вокруг ее глаз не появилось ни одной морщинки. Ее глаза остались пустыми и слишком темными. И они оба опять принялись за работу.

Ляну казалось, что они странным образом заколдовали друг друга, и эти чары крепли с каждой пулей, вытряхнутой из изложницы, подхваченной и уложенной в патрон. Что они просили каждую серебряную бабочку, которую заключали в сияющий кокон, уснуть навеки, оставить им больше времени, и умоляли смерть подождать.

Затем Лян перестал кашлять. Его матери пришлось позвонить ему по старому домашнему интеркому, чтобы разбудить, так как он проспал входящее сообщение на своем медицинском мониторе. Как армейский врач, мать тоже получила эту новость из лаборатории одновременно с ним: он полностью выздоровел, и ему назначен пост на юге города, где он будет охранять участок земли, оголившийся после смерти недавно убитого солдата. Потом ему сообщат другие подробности, а пока он должен готовиться покинуть отделение для выздоравливающих.

В его ушах гремел гром, а сердце билось неровно, пока он ждал Чжу возле оружейного завода в тот вечер. Он чувствовал себя беззащитным – и даже не совсем здоровым, – так как холодный ветер конца лета продувал его старую футболку и джинсы, которые он только недавно начал снова носить; он не надевал ни то, ни другое за стенами палаты все те месяцы, пока выздоравливал и лежал в постели. Лян уже вернул всю украденную одежду, она снова лежала среди потерянных и никем не найденных вещей. Только его длинные, заплетенные в косу волосы еще сохранились – он планировал остричь их позже вечером. И все же он надеялся, что этого хватит, чтобы дать ему возможность открыть свою тайну раньше, чем его самого разоблачат.

Лян очень боялся разговора с Чжу, но хотел его больше всего.