Алисия Морэ – 5 летних сердец (страница 7)

* * *

Я толкнула тяжёлую дверь подъезда и вышла на солнце. И почти сразу заметила Тёму — он шёл по тротуару со стороны пекарни, в руке бумажный пакет. Заметив меня, притормозил.

— Воронцова, привет. Ты вовремя. Я тут мимо пекарни проходил, взял круассанов дяде Паше и себе. А они возьми и положи лишний. Будешь? С шоколадом вроде.

Он развернул пакет — внутри и правда лежали три круассана, один с потёками глазури.

— Ты же такие любишь? — спросил он и тут же усмехнулся. — Хотя что я спрашиваю. Ты в пятом классе на каждый день рождения только их и просила. Мама твоя вечно ворчала, что потом крошки по всей квартире.

— Ты помнишь?

— Я всё помню, Воронцова.

Я взяла круассан и откусила. Мягкий, сладкий, хрустящий — именно такой, как я любила. Тёма стоял рядом и смотрел на меня с каким-то спокойным удовлетворением, будто сделал что-то важное.

— Тебе куда? — спросил он.

— К фонтану. У меня встреча.

— С Максом?

Я кивнула, дожёвывая. Тёма кивнул в ответ — без напряжения, без тени недовольства. Просто принял к сведению.

— Тогда нам по пути. Провожу до перекрёстка.

Мы пошли рядом. Улица была пустая — кто на работе, кто на речке, кто просто прячется от духоты. Я ела круассан и думала, что с Тёмой всегда вот так: не надо придумывать темы, не надо следить за лицом. Можно молчать, и это не будет неловко.

— Как там твоя лада? — спросила я, вспомнив машину на подъёмнике.

— Ожила почти. Карбюратор перебрал, теперь зажигание шаманить. Дядь Паша говорит, к выходным заведём.

— Ты её потом продашь?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, себе оставлю. Первая машина, которую сам собрал, — это как… ну, не знаю. Как ребёнок.

Я фыркнула.

— Тёма Волков — отец железного младенца. Звучит как заголовок в газете.

— Запомню, — он улыбнулся.

Мы дошли до перекрёстка. Дальше мне было прямо, а ему — налево, к мастерской. Я остановилась.

— Спасибо за завтрак.

— На здоровье. Если что — ты знаешь, где меня найти.

Он махнул рукой и зашагал в сторону гаража. Я смотрела ему вслед и думала: когда в последний раз Макс помнил, что я люблю на завтрак?

Давно. Очень давно.

* * *

У фонтана было людно. Дети визжали, брызгаясь в мелкой чаше, мамаши сидели на лавочках с колясками, голуби дрались за крошки. Я села на бортик и достала телефон. Без пяти двенадцать.

В пять минут первого пришло сообщение.

«Прости, батя припахал. Сказал, срочно надо с документами помочь. Давай вечером? Или завтра?»

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается — не гнев, не обида, а усталое узнавание.

Опять. В последний месяц это «опять» стало привычным.

Я набрала: «Ок. Не страшно» — и отправила, хотя было страшно. Не из-за пропущенной встречи. Из-за того, что я почти не расстроилась.

Когда это началось? Когда его «прости» перестало меня задевать?

Я просидела ещё минут десять, глядя на воду и бестолковую возню голубей. Хотелось куда-то пойти, чем-то занять руки. Домой не тянуло — там тишина, родительские недомолвки и Кирилл с его усталыми глазами. И я пошла, сама не зная куда.

Ноги принесли к мастерской.

* * *

Тёма лежал под всё той же машиной, только теперь из-под днища торчали его ноги в заляпанных маслом кроссовках и доносилось приглушённое бормотание. Я постучала по железному порогу.

— Есть кто живой?

Ноги зашевелились, и Тёма выкатился наружу на старой тележке. Лицо у него было перепачкано, волосы стояли дыбом, но глаза блестели.

— Воронцова? А ты чего не на свидании?

— Отменилось, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решила вот… проверить, как там железный младенец.

Тёма сел, вытер руки о ветошь и внимательно на меня посмотрел. Ничего не спросил. Просто кивнул на канистру.

— Хочешь попробовать? Масло менять — проще, чем кажется.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Вот и научишься. В жизни пригодится.

Он протянул мне огромные перчатки — явно не по размеру — и показал на поддон. Следующие полчаса я, краснея и чертыхаясь, пыталась открутить пробку, пока Тёма стоял рядом и давал советы, которые я тут же забывала. Масло капнуло на футболку, потом на щёку, и я рассмеялась — громко, взахлёб, впервые за день.

— У тебя талант, Воронцова, — Тёма покачал головой, но улыбался. — Всё превращать в маленький хаос.

— Зато весело, — я вытерла щёку тыльной стороной перчатки и, кажется, размазала масло ещё больше. — Клиенты будут в восторге от такого сервиса.

— Ага, с автографом на поддоне.

Я снова засмеялась. Тёма смотрел на меня и смеялся тоже — беззлобно, тепло. В мастерской пахло бензином, старой резиной и чем-то ещё — может, простотой. Здесь не нужно было держать спину и улыбаться по расписанию.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказал он вдруг, когда мы убирали инструменты.

— Какая?

— Не знаю. Живая, что ли.

Я не нашлась с ответом. Просто стояла и вертела в руках гаечный ключ, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Живая. Давно меня так не называли.

* * *

Дождь начался внезапно, когда я уже собиралась уходить. Ливануло так, что за воротами мастерской стало не видно дальше пары метров. Я стояла под козырьком и смотрела на стену воды.

— Провожу, — Тёма вышел с зонтом. — Тут недалеко, но до нитки промокнешь.

Зонт был маленький, с погнутым прутом, и едва прикрывал двоих. Нам пришлось идти плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки сквозь мокрую ткань футболки. От него пахло железом и дождём.

— Расскажи про мотоцикл, — попросила я, просто чтобы не молчать. — Ты говорил, сам собрал.

Тёма оживился. Рассказывал, как нашёл остов в сарае у деда, как дядя Паша помогал с движком, как первую зиму детали лежали прямо в его комнате, и мать ругалась, что бензином воняет. Я слушала и смотрела на его профиль — капли на ресницах, упрямый подбородок, улыбка уголком рта.

Он говорит о своём мотоцикле так, как другие говорят о мечте. И в этом он весь.

Дождь начал стихать, когда мы подошли к моему подъезду. Тёма сложил зонт и стряхнул воду.

— Спасибо, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу. — За всё. За круассан, за масло, за…