Алисия Морэ – 5 летних сердец (страница 9)
— Держи. Следующий уровень. Свечи менять.
— Я думала, это сложно.
— Сложно — это когда не знаешь. А я тебе покажу.
Он протянул мне ключ.
— Держи. Вон те четыре штуки. Выкручивай аккуратно, не сорви резьбу.
Я взяла ключ и склонилась над двигателем. Свечи сидели глубоко, в каких-то колодцах, и я долго не могла нащупать нужный угол. Тёма стоял рядом, подсказывал тихо, терпеливо. Его спокойный голос действовал как якорь — держал на плаву, не давал провалиться в утреннюю обиду.
— Нежнее, Воронцова, — сказал он, когда я с натугой рванула ключ. — Это тебе не Максу претензии высказывать.
Я замерла. Ключ застыл в руке.
— Я не…
— Да ладно, — он пожал плечами, но без насмешки. — Я же вижу как ты напряжена. Он опять что-то отменил?
Я молчала. Смотрела на свои руки в перчатках и пыталась подобрать слова. Но они не складывались. Вместо ответа я просто крутанула ключ, и свеча наконец поддалась.
— Он Соне помогает, — сказала я тихо, не глядя на Тёму. — Переезд у неё.
Тёма кивнул. Просто кивнул и протянул мне новую свечу.
— Понятно. Вкручивай теперь. Только ровно, без перекоса.
И всё. Никаких комментариев. Никакого «вот козёл». Просто работа. Его спокойное присутствие держало на плаву, не давало провалиться в утреннюю обиду.
Я вкрутила свечу, стараясь не думать о том, что Макс сейчас где-то там, с ней. Поднимает коробки, смеётся над её шутками, смотрит на неё тем самым взглядом, который я поймала у костра.
— Готово, — сказала я, выпрямляясь.
Тёма заглянул в колодец, проверил.
— Молодец. Ещё пара уроков — и можешь в автосервис устраиваться.
— Только если ты будешь моим напарником, — я слабо улыбнулась. — Одна я всё развалю.
— Договорились, — он поднял большой палец, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает.
Он снова склонился над верстаком, а я отошла к старому диванчику у стены и села, подобрав ноги. В мастерской пахло бензином и металлической пылью, где-то на улице гудели провода, и всё это вместе складывалось в странное, уютное ощущение. Как будто здесь можно было просто быть — без объяснений, без оправданий.
Тёма, не оборачиваясь, сказал:
— Знаешь, Воронцова. Обижаться — это нормально. Ты не обязана всегда быть понимающей.
Я промолчала. Но где-то глубоко, под слоем усталости и обид, его слова легли на нужное место.
* * *
Я вышла из мастерской, когда солнце уже скатилось к верхушкам тополей. Тёма остался возиться со своим стартером — сказал, что сегодня хочет добить его до конца, и махнул рукой на прощание, даже не обернувшись. В кармане лежал телефон, молчавший с самого утра, если не считать того короткого «ок» от Макса в ответ на моё дежурное согласие.
Домой не тянуло. Там — тишина, родительское напряжение и Кирилл в наушниках. Вместо этого я свернула к реке.
Наш город стоял на высоком берегу, и к воде вела старая бетонная лестница, раскрошенная по краям, заросшая спорышом. Я спустилась до середины и села прямо на ступеньку, тёплую от дневного солнца. Внизу текла мутная, ленивая вода, пахло тиной и нагретым железом от старой баржи, приткнувшейся к тому берегу. Редкие чайки орали над отмелью, деля что-то невидимое.
Я сидела и смотрела на закат. Оранжевое солнце плавилось в воде, и в этом было что-то успокаивающее. Можно было просто дышать и ни о чём не думать.
Телефон зазвонил.
Макс.
Я ответила не сразу. Дала гудкам пройти три раза, просто чтобы собраться.
— Да.
— Ань, привет. Я освободился. Ты где?
— На речке. У старой лестницы.
— Я сейчас приеду. Пять минут.
И положил трубку. Даже не спросил, хочу ли я его видеть. Впрочем, я и сама не знала ответа.
Он появился быстрее, чем обещал. Я услышала шаги по бетону — торопливые, чуть сбивчивые. Обернулась. Макс спускался ко мне, перепрыгивая через ступеньки, и в руке у него был бумажный стаканчик с мороженым.
— Держи, — он протянул мне стаканчик, усаживаясь рядом. — Фисташковое. Твоё любимое.
Я взяла. Мороженое уже начало таять, и по стенкам текли зелёные капли.
— Спасибо.
Мы сидели молча. Он смотрел на воду, я — на него. Профиль знакомый до последней чёрточки, но сегодня в нём было что-то чужое. Может, виноватый изгиб плеч. Может, то, как он избегал моего взгляда.
— Ань, — начал он наконец. — Прости за сегодня. Я правда забыл тебе сказать про переезд. Всё как-то закрутилось. Она попросила помочь, я согласился, а потом уже понял, что мы с тобой договаривались.
— Понял, но не отменил, — сказала я тихо, ковыряя ложечкой подтаявшее мороженое.
— Не мог. Она… — он запнулся. — У неё бабушка старенькая, коробки тяжёлые. Я просто помог.
— Ты всегда всем помогаешь, — я наконец подняла на него глаза. — Только мне — в последнюю очередь.
Он вздохнул и провёл ладонью по лицу.
— Это не так.
— А как?
Он повернулся ко мне. Взял за руку — осторожно, будто боялся, что я отдёрну.
— Ты для меня важна. Самая важная. Просто я… я привык, что ты всегда рядом. Что ты понимаешь. Ждёшь. Не устраиваешь сцен.
— Понимающая, — повторила я его утреннее слово, и оно прозвучало горько.
— Да, — он не уловил горечи. — Ты такая. И я это ценю. Правда.
Он смотрел на меня — открыто, почти умоляюще. И я вдруг поняла, что устала злиться. Устала копаться в своих обидах, устала сравнивать его с Тёмой, устала ждать, что всё станет как раньше. Может, и не станет. Но прямо сейчас, на этой старой лестнице, с тающим мороженым в руках, я хотела просто быть с ним. Просто верить, что у нас всё получится.
— Иди сюда, — сказала я и потянула его за футболку.
Он подался вперёд, и наши губы встретились. Сначала — осторожно, будто пробуя. Потом — глубже, жаднее. Он запустил пальцы в мои волосы, притянул ближе, и я ответила — со всей тоской, со всем страхом, со всей надеждой, что это ещё можно спасти. Стаканчик с мороженым выпал из рук и покатился по ступенькам, оставляя зелёный след, но мне было плевать.
Мы целовались долго, пока воздух не кончился. Потом он отстранился, прижался лбом к моему лбу и прошептал:
— Прости меня. Я дурак.
— Дурак, — согласилась я, но губы уже улыбались.
Он засмеялся — тихо, облегчённо — и снова поцеловал меня, на этот раз легко, в уголок рта.
— Завтра — только ты и я. Никаких Сонь, никаких отцов. Обещаю.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Я кивнула и положила голову ему на плечо. Он обнял меня, и мы сидели так, пока солнце окончательно не село и над рекой не зажглись первые фонари. От него пахло ванилью — чужой, сладкой, — но я запретила себе об этом думать.