Алисия Морэ – 5 летних сердец (страница 5)

Тайный дневник

Аня

Проснулась я с ощущением, будто спала не в своей постели. Подушка была смята в комок, простыня сбилась в ногах, а за окном уже вовсю горланили воробьи. Я потянулась за телефоном — половина десятого. Макс не писал.

И хорошо. Пусть отдыхает.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Там, в углу, расползлась тонкая трещина — старая, ещё с прошлой зимы, когда наверху соседи залили батарею. Раньше я её не замечала. А теперь вот заметила.

Телефон завибрировал. Макс. Сердце дёрнулось по привычке.

«Проснулась?»

«Да. Ты как?»

«Норм. Батя с утра мозг выносит. Давай вечером созвонимся?»

«Давай».

Я отложила телефон. Коротко, сухо, по делу. Раньше мы могли болтать часами ни о чём.

Вчерашний вечер не отпускал. Всплывало обрывками: костёр, гитара, голос Сони, вплетающийся в Тёмин, и лицо Макса — открытое, заворожённое, обращённое не ко мне. Я тряхнула головой и села.

Хватит. Всё это ерунда. Просто нервы после выпускного.

Чтобы занять руки и голову, я решила наконец разобрать коробку из-под кровати. Мама просила ещё в мае, а я всё откладывала. Старые тетради, сломанные заколки, программки с детских спектаклей, открытки от одноклассниц — весь этот бумажный хлам, который почему-то жалко выбросить.

Я вытащила коробку на середину комнаты и села на пол, скрестив ноги. Сверху лежал альбом с фотографиями — пятый класс, поход в лес, я с двумя хвостиками и без переднего зуба. Потом стопка тетрадей по литературе. А под ними — он.

Дневник.

Обложка с блёстками, розовая, с нарисованным замком. Настоящий замочек давно сломался и болтался на одной петельке. Я взяла его в руки и зачем-то провела пальцем по выцветшим блёсткам.

Я и забыла, что вела его. Седьмой класс, кажется.

Открыла наугад. Почерк — прыгающий, с наклоном влево, буквы разного размера. Я усмехнулась, узнавая себя тринадцатилетнюю.

«12 апреля. Сегодня Тёма Волков подрался с Лёшкой из 9-го „Б“. Лёшка дёрнул меня за косичку на перемене, а Тёма увидел и вступился. Ему разбили губу, но он даже не заплакал. Сказал: „Ещё тронешь — добавлю“. Мне было приятно. Почему?»

Я хмыкнула. Надо же, совсем забыла тот случай. Лёшка потом ходил с фингалом и обходил меня стороной. А Тёма неделю щеголял с разбитой губой и на вопросы отвечал: «Упал».

Перевернула страницу.

«25 мая. Тёма подсел ко мне на скамейку, когда я ревела из-за тройки по математике. Ничего не говорил, просто сидел рядом и ковырял носком кроссовка землю. А потом сказал: „Не реви, Воронцова, ты самая умная“. И я перестала. Странно. Макс Соколов в тот день даже не заметил, что я плакала. Зато потом позвал на день рождения».

Макс. Уже тогда он появился в моих записях. Красивый, популярный, сын мэра. Все девчонки хотели с ним дружить. И я хотела. А Тёма… Тёма просто был рядом.

Ещё одна страница.

«3 сентября. Все сохнут по Максу. Даже Лиза, кажется, тоже. А я… Кажется, мне нравится Волков. Но я никому не скажу. Даже ему. Особенно ему».

Я захлопнула дневник. Внутри что-то сжалось.

В тринадцать лет он был для меня кем-то особенным. Я даже себе боялась в этом признаться.

Я снова открыла последнюю страницу с той записью. Вспомнила, как сидела на этом самом полу и выводила буквы, боясь, что кто-то прочтёт. Тогда чувства были острыми, настоящими, без оглядки на то, «что подумают люди». А сейчас? Сейчас я встречаюсь с Максом два года, и каждый наш день — как отрепетированный спектакль. Даже поцелуи — в нужный момент, с нужной интенсивностью.

Я убрала дневник в ящик стола, но не в коробку.

Пусть лежит. На память.

На самом деле — чтобы перечитать, когда никто не видит.

* * *

На кухне было тихо, только кран капал в раковину — мерно, раздражающе. Я налила себе кофе, оставшийся с утра, и поморщилась — холодный, горький. Кирилл сидел за столом, уткнувшись в планшет, но экран даже не светился. Просто чёрный прямоугольник.

— Привет, — я села напротив. — Чего такой хмурый?

— Нормальный.

Он даже не поднял глаз. Я отпила глоток и стала ждать. Кирилл никогда не умел долго носить в себе плохое — прорывало быстро.

— Они опять ночью орали, — сказал он наконец, и голос у него был глухой, как из бочки. — В три часа. Я в туалет вышел, а они на кухне.

Я поставила кружку. Сердце пропустило удар.

— И что? — спросила я осторожно, хотя уже знала ответ.

Кирилл наконец поднял глаза. За стёклами очков они казались совсем детскими и очень уставшими.

— Папа сказал: «Я устал притворяться. Мы как актёры в дурацком сериале». А мама в слёзы: «Ты всё разрушишь». И слово это... «развод». Я сам слышал.

Развод. Вот оно. Слово, которое мы все боялись произнести вслух.

Я смотрела на брата и видела, как у него дрожит нижняя губа — он пытался держаться, но получалось плохо. Ему шестнадцать, он тощий, угловатый, вечно в этих дурацких очках, которые сползают на нос. И сейчас он был похож на птенца, выпавшего из гнезда.

— Кир, — я подвинулась ближе и положила ладонь на его плечо. — Слышишь меня?

Он кивнул, не поднимая головы.

— Мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Ты правда так думаешь? — он посмотрел на меня с такой надеждой, что у меня защемило в груди.

— Правда, — соврала я. — Взрослые часто говорят глупости сгоряча. А даже если… — я запнулась, подбирая слова. — Даже если они разведутся, мы с тобой никуда друг от друга не денемся. Понял?

Он шмыгнул носом и коротко кивнул. Потом уткнулся лбом мне в плечо и замер. Я гладила его по затылку, чувствуя, как собственная уверенность, только что такая твёрдая, превращается в труху.

Я вру. Я сама не верю ни в одно слово. Но ему нужно верить. Мне нужно, чтобы он верил.

Мы посидели так ещё немного. Потом Кирилл отстранился, поправил очки и выдавил кривую улыбку.

— Ладно, пойду к себе. Уроков куча.

— Какие уроки? Лето же.

— А, точно, — он хмыкнул и вышел, оставив меня одну с холодным кофе и горячей пустотой внутри.

Почему сейчас я вспомнила, как вчера Тёма сказал: «Я рядом»?

* * *

Воздух на улице был густой, прогретый, пахнущий пылью и цветущей липой. Я шла без цели, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах. Ноги сами несли по привычному маршруту — мимо старой детской площадки с облупившейся горкой, мимо палисадника тёти Зины, у которой самые наглые георгины в городе, мимо покосившегося забора заброшенного дома.

В голове крутилась карусель: дневник, «развод», лицо Макса в отблесках костра. Слишком много для одного утра. Я попыталась дышать глубже, но воздух застревал где-то на уровне горла.

Сзади послышался знакомый треск — так тарахтит только один мотоцикл в нашем районе. Я обернулась. Тёма притормозил в паре метров, поднял забрало старенького шлема и уставился на меня.

— Воронцова! Ты чего тут бродишь с таким лицом, будто тебе учебник по алгебре на лето задали?

— Да так, — я пожала плечами. — Гуляю.

Он заглушил мотор, слез с сиденья и подошёл ближе. В своей любимой футболке, с въевшимся под ногти машинным маслом, взлохмаченный, он выглядел как человек, которому плевать на условности. И от этого рядом с ним становилось легче.

— Садись, — он кивнул на мотоцикл. — Прокачу. Ветер мозги прочищает лучше всяких прогулок.

Я посмотрела на старенький «Иж». Родители запрещали мне даже приближаться к «этим опасным железкам». Макс называл мотоциклы «колхозом» и говорил, что нормальные люди ездят на машинах. Они дружили с детского сада — странно, что я часто забывала об этом. Наверное, потому что Тёма всегда был сам по себе, а Макс — сам по себе. Дружба, которая держалась на привычке, а не на схожести.