Алишер Таксанов – Разреженная атмосфера (страница 8)

Мы должны вернуть себе мир, который утратили.

– Все надеешься создать антивещество? – спросила я, отрывая взгляд от книги.

Мама попыталась улыбнуться, но из-за парализованной половины лица выражение получилось странным, словно призрачная тень настоящей улыбки. Глаза ее, однако, оставались живыми, полными умственного огня и непреклонной решимости.

– Нет, в нынешних условиях это невозможно, – произнесла она усталым голосом. – Для этого нужны огромные ресурсы, а сейчас их ни у кого нет. Но все же я хочу поднять этот вопрос сегодня на совещании.

– Совещании? – удивилась я.

– Собирается Совет, – пояснила она. – Я должна присутствовать как консультант. Ты, Мицар, отвезешь меня туда.

Совет состоял из наших лидеров – людей, управляющих жизнью в убежище. Механики, энергетики, медики, стража, охотники – все они отвечали за функционирование и безопасность нашего маленького сообщества. Мама не имела права решающего голоса, но даже несмотря на ее ограниченные физические возможности, ее мнение ценилось. Впрочем, меня тоже не могли игнорировать. Охота, которую я вела, обеспечивала нам пропитание и уважение.

– Хорошо, мама, – кивнула я.

Варежка гавкнул и потерся о мою ногу. Он скучал. Я редко брала его с собой на охоту, слишком опасно. Мир снаружи кишел мутировавшими тварями. Однажды целая стая кро-крыс загнала бы меня в угол, если бы не мои рефлексы и оружие. Варежка вряд ли выжил бы в такой ситуации. Он был слишком мал, слишком добр и слишком дорог мне, чтобы подвергать его такой опасности.

Я вздохнула, села за стол и стала разбирать револьвер. Передо мной лежала карта звездного неба. Я провела пальцем по знакомым контурам созвездий, задержавшись на двух точках света – Мицар и Алькор. Эти звезды всегда сияли рядом, словно неразлучные спутники, скованные невидимыми гравитационными узами. В древности люди проверяли свое зрение, пытаясь различить их, но для меня они значили больше, чем просто далекие огни.

Мама часто смотрела на них, и всякий раз в ее глазах появлялась едва заметная, но бесконечно глубокая печаль. Я не знала, почему. Мне казалось, что от меня скрывают что-то важное.

Я огляделась. Наше жилье было скромным. Узкая комната с металлическими стенами, приглушенным светом и старой мебелью, которую мы собирали по всей базе. Кровать, на которой спала мама, стояла ближе к теплой стене. Рядом – узкий стол с инструментами, книгами и ее ноутбуком, который работал на последнем дыхании аккумулятора. Моя койка – жесткий матрас на платформе у противоположной стены. Пол холодный, покрытый старыми ковриками, чтобы не мерзли ноги.

Небольшой шкаф для одежды, несколько ящиков с припасами, оружейный ящик у двери. И тишина. Тишина, нарушаемая только дыханием мамы, шумом вентиляции и редким поскрипыванием металла, когда убежище оседало в земле.

Это был наш дом. Но хватит ли нам его?

А я всегда мечтала о звёздах. С самого детства, когда ещё смотрела на ночное небо из окна нашего укрытия, я знала – там, в вышине, что-то моё. И если бы кто-то спросил, куда бы я хотела улететь – я бы не задумываясь сказала:

– К Большой Медведице.

Это созвездие – одно из самых узнаваемых на всём небе. Семь ярких звёзд, образующих ковш – Дубхе, Мерак, Фекда, Мегрец, Алиот, Мицар и Алькаид. Кстати, одна из звёзд – Мицар – была моим тёзкой. И это имя неслучайно звучало во мне.

В древности его знали навигаторы, кочевники, охотники. Оно было ориентиром, указателем на Полярную звезду. А мне казалось – это был знак, будто часть меня давно уже в этом созвездии, и оно ждёт, когда я вернусь домой. Может, я просто романтик. А может, что-то знала, но не осознавала…

Во сне я снова была на борту звездолёта. Тихий гул энергоблоков, голографические панели, поток звёзд за панорамным стеклом – всё казалось реальнее, чем сама реальность. Рядом – девчонка. Похожая на меня. Те же глаза. Та же линия подбородка.

Мы сидели за консолями, как два пилота на мостике, слаженно управляли огромной махиной, которая мчалась сквозь межзвёздное пространство. Снаружи – галактики, сверкающие, как драгоценности, облака туманностей, медленно пульсирующие волны света. А внутри – тишина. И чувство, будто я не одна. Будто мы – не просто экипаж, а семья.

Я обернулась к ней, и она мне улыбнулась, как будто давно ждала этого взгляда.

И я проснулась. Открыла глаза. Металл стен, тусклый свет аварийных ламп, хрип дыхания Варежки, спящего рядом. Но в голове звенел вопрос: Почему мне всё время снится эта девчонка?

Не просто похожая – родная. Что-то неведомое связывало нас. Что-то большее, чем память, большее, чем разум. Я вздохнула и потрясла головой. Ответа у меня не было. Но кто-то, где-то – возможно, знал.

Глава 3: Совет руководителей

В три часа ночи я вывела маму в инвалидной коляске и в сопровождении пса стала поднимать её в лифте. Лифт скрипел, дрожал, но мотор, хоть и старый, исправно тянул нас вверх. Капли масла стекали по металлическим деталям, а рывки при остановке напоминали, что механизм держался на честном слове и постоянных усилиях наших механиков. Они регулярно прочищали шахту, заменяли износившиеся шестерни и смазывали ржавеющие тросы. Лифт был слишком ценен, чтобы его потерять: без него многие, включая маму, были бы заперты на одном уровне навсегда.

Варежка прыгал вокруг нас, но я шикнула, чтобы не шумел. Пёс обиженно замолчал.

Совет собирался в зале, который когда-то считался командным центром для запуска трёх баллистических ракет из наших шахт. Огромные мониторы, панели с кнопками, массивные серверные стойки – всё это стало бесполезным и давно вынесено наружу, чтобы освободить пространство. Теперь здесь стоял длинный стол, вокруг которого расставили простые, но крепкие стулья. Стены были облеплены картами – Нью-Йорка, штата и даже ближайших территорий. На картах отмечались важные события: маршруты передвижения танкеров, появление новых банд, потенциальные источники топлива и воды. Фигурки из разного материала – куски металла, пластика, даже резные деревянные значки – обозначали наше присутствие и угрозы.

Часть информации передавали по радио – обрывочные сообщения из других убежищ. Они были такими же, как наше: подземные гаражи супермаркетов, бункеры времён Холодной войны, глубоко закопанные станции метро. Там жили отчаявшиеся и бедные, в отличие от обитателей купольных городов, где люди могли наслаждаться относительным комфортом и защитой. Мы знали, что мы – остатки тех, кто не смог попасть под купола и был вынужден бороться за существование.

Когда мы вошли, за столом уже собралось пятнадцать человек. Вождём нашей группы была Урсу Майор – женщина сорока лет, мутант, одна из тех, кто изменился под воздействием радиации. Её колени сгибались не вперёд, а назад, как у страуса, что придавало её походке странный, но в чём-то даже грациозный вид. Её мутация была результатом катастрофы: когда сверхновая звезда взорвалась, она сорвала треть атмосферы Земли, разрушила озоновый слой и изменила генетику живых существ. В Нью-Йорке таких, как Урсу, называли «птицами». Они не обижались – осознавали свою инаковость, но научились выживать. В других регионах их преследовали и убивали, но Урсу была слишком сильной, чтобы позволить себя уничтожить.

Когда-то она была одиночкой, но сумела сплотить вокруг себя людей, выживших в хаосе после катастрофы. В их числе оказались и мы с мамой. Вместе мы дали отпор бандам и мутировавшим хищникам, а потом набрели на заброшенную ракетную базу. Здесь, в этих стенах, мы решили обустроить свою жизнь.

Урсу Майор была красивой женщиной. Острые черты лица, жёсткий, но проницательный взгляд светло-зелёных глаз. Короткие тёмные волосы, всегда заплетённые в узкие косички, подчёркивали её военную выправку. Она носила тёмную куртку из плотной ткани и пояс с кобурой, в которой лежал её неизменный «Глок-17». Даже на совещании она оставалась настороже, словно ожидала нападения.

– Итак, мы в сборе, – произнесла она, осматривая присутствующих.

За столом сидел глава механиков Томас Риз – высокий, сутулый мужчина с обветренным лицом, замазанным машинным маслом. Он редко говорил много, но был гением в своём деле. Рядом с ним находился Майкл Леон де Ричи, шериф нашего убежища, человек с жёсткими манерами и холодным прищуром. В прошлом он был полицейским, но теперь его роль изменилась: он не просто охранял порядок, но и принимал сложные решения, от которых зависела жизнь поселения.

Франциска Кабалье, наш врач, сидела с лёгкой полуулыбкой. Испанка лет пятидесяти, с тёмными волосами, забранными в пучок, она обладала спокойной уверенностью, которая вселяла надежду. Её руки видели слишком много крови, но они продолжали лечить.

Среди прочих был и Генри Лох, инженер, задумчивый немец, который когда-то пытался вернуться в свою страну, но застрял здесь. Его спокойный голос редко прерывал тишину, но если он говорил, то всегда по делу.

В помещении пахло машинным маслом, затхлым воздухом и металлом. Вентиляция работала, но плохо, перегоняя тёплые потоки с этажа на этаж. Над головами горели старые плафоны, давая жёлтое, почти удушливое освещение. Лица присутствующих выглядели мрачными. Любое совещание несло в себе груз новых проблем – выживания, нехватки ресурсов, угроз извне.