Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 8)

У входов крутился сутенёр, тихо предлагая услуги женщин разных возрастов, чаще всего престарелых, которые стояли в полутьме, нервно куря и бросая беспокойные взгляды. Среди них встречались бывшие учителя, инженеры, даже профессора вузов, потерявшие работу и прежнее положение, – жизнь нынче кусалась, и старые профессии нередко смешивались с самым древним ремеслом.

Параллельно из вагонов выгружали овощи и фрукты. Сладкий, свежий аромат распространялся по всему вокзалу, смешиваясь с запахами дыма и жареной выпечки. Узбекские вагоновожатые ловко перегружали ящики, предлагая оптовым покупателям восточные товары – специи, сухофрукты, орехи. Завязывались споры о килограммах, о ценах, но после торговли деньги перекочёвывали из одних рук в другие, словно участники танцевали свой денежный ритуал.

Узбеки умели и любили торговаться – это была их естественная среда, привычка и образ жизни. Оптовики тоже не просто считали барыши, но и присматривали, как вести переговоры дальше. Милиционеры, стоявшие на платформах и среди вагонов, тоже не теряли времени – их интерес был не в охране общественного порядка, а в том, чтобы получить свою долю с этого постоянного потока товаров и денег. Иногда хватало одного взгляда или намёка, чтобы сделка завершилась, и деньги оказались в нужном кармане.

Так ночь на Казанском вокзале превращалась в собственный, живой, шумный рынок – смесь запахов, голоса торговцев, тихие угрозы сутенёра и мелькающие деньги – всё это сливалось в единый ритм ночной Москвы, где жизнь кипела, несмотря на холод и тьму.

Медицинский «РАФ» остановился у последнего вагона, того самого, где хранились «нестандартные» грузы. «Врачи» осторожно извлекли гроб из салона и занесли его в вагон, словно переносили драгоценную, но крайне опасную тайну. Гиви и Мускул вышли следом, внимательно оценивая обстановку: охранники отсутствовали, посторонних глаз не было – всё выглядело в полном порядке. Старший вагоновожатый просмотрел бумаги, поставил свой штамп и сказал:

– Можете размещать гроб, – и указал место. Ему не впервой было транспортировать тела соотечественников на родину – печальная процедура сегодняшнего дня.

Туда и положили тело Ленина.

Один из «врачей» по привычке заглянул внутрь вагона и тихо спросил:

– Что передать братве?

– Расчёт после возвращения, – спокойно ответил Гиви. – Кассу делить будем как договорились.

– В общак? – уточнил «врач».

– Процент и в общак, – хмыкнул грузин. – Всё как полагается. Там оплата не в рублях, а в СКВ! В долларах!

Довольные ответом бандиты вернулись в микроавтобус, и «РАФ», фырча мотором, тихо покинул вокзал. Гиви и Мускул зашли в вагон. Им было заранее выкуплено место в СВ. Гиви нес небольшой чемоданчик.

– У меня всё есть для трёхдневной дороги, – сказал он, усаживаясь за столик. Из чемоданчика он извлек бутылку коньяка, колбасу, лимоны. Мускулу это сразу понравилось.

– Ты предусмотрительный, генецвале, – похвалил он. Пить он любил и умел.

– Вах, обижаешь! – засмеялся Гиви, щурясь от удовольствия.

– У меня в дорогу есть карты, – произнес быковатый.

Грузин усмехнулся:

– Я бы удивился, если бы предложил сыграть в нарды или шахматы.

Пассажиры уже занимали свои места, было шумно. Спустя час поезд тихо тронулся, набирая скорость и направляясь в сторону Ташкента. В СВ-каюте уже спали два бандита, усевшись на верхние полки и крепко прижавшись к своим вещам. А в последнем вагоне, за ширмой и крепко зафиксированный ремнями, трясся цинковый гроб. Внутри «дремал» мертвый вождь пролетариата – его спокойное, неподвижное лицо казалось почти живым в тусклом свете лампы вагона. Каждое покачивание вагона передавалось на гроб, словно история, заключённая внутри, сама пыталась пробудиться от долгого сна.

Глава пятая. Переполох в Кремле

Михаил Сергеевич проснулся от резкого телефонного звонка. Было пять часов утра – то время, когда даже Москва дышит ровнее, и лишь дежурные огни над Кремлём тускло отражаются в мутной Москве-реке. Полусонный президент СССР, на ощупь отыскав трубку, промямлил:

– Горбачёв слушает…

– Товарищ президент! У нас ЧП! – донёсся взволнованный голос председателя КГБ Владимира Крючкова.

– Что ещё за ЧП? – недовольно пробормотал Горбачёв, с трудом приходя в себя. – Надеюсь, не очередная Чернобыльская АЭС?

Воспоминание о 1986-м пронзило сознание. Тогда – Чернобыль, катастрофа, радиация, паника, недоверие всего мира к советской власти. Изменились не только политические отношения, но и сам образ страны – из сверхдержавы она вдруг стала напоминать колосса на глиняных ногах. Горбачёв тогда ночами не спал, подписывал телеграммы, пытался тушить не только атомный реактор, но и пожар международного скандала. Последнее, чего ему хотелось, – новый кризис.

– Нет, не АЭС, – ответил Крючков.

– Подлодка затонула? – нахмурился президент, вспомнив субмарину «Комсомолец», которая ушла на дно Баренцева моря, унеся жизни моряков и гордость советского флота. Тогда, в 1989-м, он сам принимал донесения, глядя на фотографии обгоревших корпусов. "Если не атом, то море", – подумал он, мрачно затягиваясь прошлым.

– Нет. Хуже, – глухо произнёс Крючков. – Украли тело Ленина.

Некоторое время в трубке стояла тишина. Только слышно было, как Горбачёв тяжело сопит, не веря своим ушам.

– Вы с ума сошли, Владимир Александрович! – наконец рявкнул он, садясь на кровати. – Что за шутки в такое утро?

– Михаил Сергеевич, моё ведомство когда шутило? – сурово ответил глава КГБ. – Совершено нападение на часовых. Двое ранены, один убит. Врач, отвечавший за сохранность тела, застрелен. Тело вождя отсутствует.

Горбачёв подскочил с кровати, едва не зацепив лампу. В панике он стал шарить по полу, ища носки. В комнате загорелся свет. Раиса Максимовна, до этого спокойно спавшая, приподнялась на подушке, глядя на мужа широко раскрытыми глазами.

– Война, Миша? – выдавила она, вспомнив тревожные кадры новостей о Рейкьявике, о встречах с Рейганом, о разговорах о ядерном разоружении. Ведь только-только казалось, что мир стал ближе, спокойнее, надёжнее.

Горбачёв застыл, держа трубку в руке, и медленно, почти трагическим голосом произнёс:

– Хуже, дорогая… Хуже, Раиса… Нанесён удар по коммунистической партии, по самой её душе! Украли тело Ленина!

Раиса Горбачёва вздрогнула, прижала руки к лицу и сдавленно вскрикнула. Её губы задрожали, глаза наполнились ужасом – ведь Ленин был не просто символом страны, он был символом власти, легитимности, веры в идею.

– Господи… – прошептала она, – значит, и это рухнуло?..

А Михаил Сергеевич стоял посреди спальни – бледный, в расстёгнутой пижаме, с трубкой, из которой всё ещё доносился встревоженный голос Крючкова. И впервые за всё своё правление он почувствовал, что Советский Союз окончательно утратил не нефть, не армию, не веру – а сердце, из которого начиналась вся эпоха.

Экстренное совещание началось ровно в девять утра. Кремль, словно выдохшийся старик, просыпался тяжело – по коридорам сновали адъютанты, охранники и помощники, несущие кипы бумаг. В большом зале заседаний, где под потолком висела тускло поблескивающая люстра, собрались все, кто хоть как-то имел отношение к расследованию похищения. За овальным столом сидели председатель КГБ Крючков, министр внутренних дел, несколько генералов, руководители Следственного комитета, а также представители Министерства иностранных дел, Госплана и – по настоянию Горбачёва – Госкомитета по телевидению и радиовещанию.

– Первым делом закрыть всю информацию про похищение Ленина! – резко произнёс Михаил Сергеевич, когда все расселись по местам. Его голос звенел в воздухе, и даже клокотание кипятильника в углу мгновенно стихло.

Среди сидящих кашлянул глава Госкомитета телерадиовещания СССР – человек лет пятидесяти, с аккуратными усами и лицом чиновника, привыкшего произносить шаблонные фразы в микрофон. Он был в дорогом, но немного тесном костюме, пахнул одеколоном «Шипр» и всё время нервно теребил очки, словно надеялся, что сквозь стекло ситуация станет яснее.

– А как же гласность? Перестройка? Ускорение? – осторожно напомнил он. – Народ ведь имеет право знать, товарищ президент…

– К чёрту гласность! – взорвался Горбачёв. – Вы хоть понимаете, что произойдёт, если об этом узнают?! У нас украли символ коммунизма! Вы представляете, какой будет скандал? Над нами не только Рейган смеяться станет – над нами засмеются все! Моджахеды в Афганистане, Пиночет в Чили, Альфредо Стресснер в Парагвае! От нас отвернётся Фидель Кастро! Китайские коммунисты плюнут нам в лицо, Вьетнам повернётся спиной! А страны Варшавского договора – вообще выйдут из нашего блока!

В зале повисла гробовая тишина. Только щёлкнули ручки да где-то позвякнула чайная ложка о блюдце.

– Если бы только это, – тихо добавил вице-президент Геннадий Янаев, поправляя очки и глядя в бумаги. – Я бы добавил, Михаил Сергеевич, что внутри страны начнётся паника. Сектанты и диссиденты тут же объявят это «знаком конца эпохи», интеллигенция поднимет шум, что Ленин «восстал и ушёл», а на Западе скажут, что СССР теряет контроль над собственной историей. Мы сами себя добьём.

– Вы нас пугаете, Геннадий Иванович, – глухо заметил кто-то из чиновников, сидевших у окна. – Это прямой путь к развалу Союза! Мы и так еле держимся! А если люди узнают, что даже тело Ленина не смогли сохранить… Это последний гвоздь в гроб коммунизма!