Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 10)

– Минздрав – срочно подготовить резервную лабораторию для обработки и хранения тела, обеспечить наличие всех необходимых реактивов и специалистов.

– Минобороны – держать подразделения в готовности для оперативной доставки и охраны, при необходимости – блокировать аэродромы и морские причалы.

– Железная дорога (МПС) – немедленно проверить все грузовые составы, описи грузов, пассажирские вагоны с нестандартными отсеками; закрыть прием нестандартных грузов без разрешения.

– ГПУ и таможня – проверить все экспортно-импортные накладные и отправки за последние сутки; усилить контроль в портах и на пограничных переходах.

– Госкомитет по телевидению и радиовещанию – подготовить «единый информационный сценарий» на случай официального сообщения и держать эфир в готовности; никаких спонтанных комментариев.

– МИД – связаться с ключевыми партнёрами, предупредить посольства и запросить содействие в случае трансграничной продажи или вывоза.

Когда все расходились, в кабинете остались только Михаил Сергеевич и Владимир Александрович Крючков – глава ещё почти всесильного КГБ. Горбачёв, встав из-за стола, ходил по комнате, весь взмокший от волнения; по лбу у него стекал пот, он тер ладонью пряную, лысеющую голову, а в голосе слышалась дрожь. До него долетали отрывки докладов: «всесоюзный розыск», «Интерпол подключён», «возможен международный синдикат»… Всё это звучало, как шум чужого улья.

– Что ещё? – спросил Крючков, не отрываясь от папки.

– Что делать, если труп не найдём? – прямо спросил он. – Объявим об этом всему миру? Ведь долго скрывать это не удастся.

Горбачёв на секунду остановился, сжал кулаки и произнёс почти шёпотом:

– Знать бы, кому это нужно…

Крючков задумался, громко выдыхая. Потом поднял глаза:

– Может, это дело рук вашего оппонента? – сделал он холодное предположение.

– Кого? – переспросил Горбачёв.

– Ельцина. Борису Николаевичу нужно вас унизить, уничтожить морально. Выкрасть труп – отличный шахматный ход с неизвестными последствиями. Он хочет независимости России от вас – и падение символа может ускорить распад.

Горбачёв нахмурился, обдумывая.

– Логично, – признал он. – Но нам нужно опередить события.

– Как? – удивлённо спросил Крючков.

– Найдите замену… – тихо сказал президент.

– Кому? Ельцину? – переспросил руководитель КГБ, озадаченно глядя на собеседника.

– Нет, – резко отрезал Горбачёв. – Мумии!

Крючков побледнел, затем растерянно переспросил:

– Чего?

Горбачёв посмотрел ему в глаза и спокойно, но твёрдо произнёс:

– Найдите труп, похожий на Ленина. Забальзамируйте. Мы выставим его как оригинал. Пока не найдём настоящего Ленина – фальшивый будет лежать в Мавзолее. Никто не имеет доступа к оригиналу – нечем будет доказать подмену.

Крючков на мгновение замер, затем, будто осознав замысел, откинулся на спинку кресла и с тёплым восхищением произнёс:

– А вы гений, Михаил Сергеевич.

Горбачёв едва заметно улыбнулся – слабая, человеческая улыбка, почти скромная. В этот момент в его лице было и облегчение, и тень унижения: решение – дерзкое и рискованное – давало время, но говорило и о том, насколько шатко всё держится.

Глава шестая. Купля-продажа

Машина репрессий и государственного контроля в Советском Союзе к лету 1991 года уже напоминала не грозный, отлаженный механизм сталинской эпохи, а старую, гулко дребезжащую махину – ржавую, неуклюжую, работающую через раз. Всё буксовало, всё шло с перекосами и запозданием. Бумаги неделями лежали в канцеляриях, не доходя до адресатов. Приказы терялись в лабиринтах бюрократических столов, обрастая визами и штампами, словно мхом.

Во многих республиках, особенно в Прибалтике, в Грузии и Армении, распоряжения из Москвы уже не воспринимали всерьёз. Там говорили откровенно: «Пусть в Кремле сами разбираются со своими мумиями». Местные партийные комитеты больше заботились о собственном будущем, чем о судьбе союзного центра. А в других регионах, на юге и в Средней Азии, бюрократы давно превратили государственную службу в личный бизнес: кому-то нужнее было выбить для кооператива лимит на бензин, кому-то – провернуть сделку с импортом сигарет или «видеомагнитофонов из Турции».

Бумаги из Москвы открывали нехотя. «Секретно», «срочно», «по поручению президента СССР» – эти штампы уже не вызывали трепета. В отделах КГБ и МВД республиканских управлений стояли запылённые сейфы, а шифровки нередко использовали, чтобы разжечь самовар. Поэтому распоряжение о поиске похищенного тела Ленина по пути от Кремля до Ташкента буквально растворилось в бумажной волоките, теряясь между кабинетами, не доходя до исполнителей.

В Узбекистане и Таджикистане сообщения из Москвы попросту проигнорировали. В Ташкенте, где к тому времени уже царил дух восточного базара, на «секретные указания» смотрели как на очередную прихоть северян, которым, как шутили местные, «всё время скучно и холодно, вот и выдумывают себе дела».

Поезд из Москвы прибыл в Ташкент через трое суток. Северный вокзал в 1991 году выглядел типично по-советски, но с азиатским колоритом: огромное здание в стиле позднего модернизма с узорчатыми решётками на окнах, выцветшими плакатами, на которых красовались надписи «СССР – единая семья народов!» и «Слава труду!». Под навесом стояли старые вагоны с облезшей краской, пахло горячим железом, пылью и бензином.

Над перроном, дрожа от жары, колыхался воздух. По громкоговорителю сиплый женский голос объявлял прибытие состава из Москвы, но динамики скрипели, обрывая слова. На площади перед вокзалом царил привычный восточный хаос: лоточники продавали дыни, лепёшки, табак, дешёвые часы «Слава» и японские калькуляторы. Таксисты в «Жигулях» спорили о цене с приезжими, а мальчишки с блестящими от пота лицами предлагали пассажирам обмен валюты.

Вокзал гудел, как огромный улей. В воздухе смешались запахи самсы, машинного масла и горячего асфальта. Из подворотен тянуло сладковатым ароматом дынь и дымом от мангалов. А где-то на дальнем пути, у грузовых вагонов, в тени стояли двое – Гиви и Мускул. Их вагон прибыл без досмотра, и даже милиционеры на платформе не обратили внимания на странный цинковый ящик, заколоченный гвоздями и помеченный как «медицинское оборудование».

Ташкент жил своей размеренной, базарной жизнью, не подозревая, что именно сюда, под гул поездов и треск стрекоз, прибыла одна из самых опасных и странных тайн XX века.

Жара обрушилась на них, как стена. Воздух дрожал, будто раскалённое стекло, излучая сухое, удушливое тепло. Асфальт под ногами мягко поддавался, словно резиновый, от перегрева. В ноздри бил густой запах пыли, дыма и горячего железа. Казалось, сам город дышит жаром – от крыш, от стен, от моторов старых автобусов и от редких деревьев, на которых листья висели безжизненно, как тряпки.

Гиви, привыкший к таким температурам с детства, улыбался, щурясь от солнца и прикрывая лоб ладонью. А вот Мускул страдал. Пот струился по его лицу, заливал глаза, ручьями стекал по шее и спине, пропитывая рубашку насквозь.

– Чёрт, как пекло, – выдохнул он, вытирая платком лицо, потом отжал его прямо на асфальт, где вода мгновенно зашипела и испарилась.

– Привыкай, Мускул! – весело хохотнул Гиви. – Мы в Средней Азии, а здесь солнце как начальник – всегда сверху и всегда недоволен!

Он оглядывался, ожидая знакомый силуэт. Тем временем вагоновожатый, смуглый мужчина в потёртой форменной рубахе, стоял рядом с тележкой, на которой покоился цинковый гроб. Металл блестел тускло, словно с оловянным оттенком, а от крышки тянуло холодком – внутри лежали пакеты со льдом.

– Плевать я хотел на этот регион, – буркнул Мускул, мрачно косясь по сторонам.

Ему не нравилось здесь ничего. Ни пёстрые халаты, ни яркие тюбетейки, ни суета толпы, говорящей на непонятной мешанице узбекского и русского. Он чувствовал себя чужаком. Даже архитектура раздражала: низкие глиняные дома, арки, резные балконы, купола мечетей, острые минареты. Всё это вызывало в нём недоверие и презрение.

Мускул вообще не терпел инородцев. Считал, что «русская земля» должна быть одна на всех – без этих «южных выкрутасов». Интернационализм он называл «сказкой для идиотов», а лозунги про дружбу народов – «шуткой для бедных». И вообще к КПСС относился с презрением, а парткомы всякого роода считал сборищем маразматиков.

И вдруг рядом с ними загудел двигатель. На площадь въехал «ПАЗ» – жёлтый, облупленный, с чёрной надписью «Морг. Городское бюро судмедэкспертизы». Двигатель громыхал, выдыхая сизый дым, и, скрипнув тормозами, автобус остановился.

Двери открылись, и из салона спустился мужчина лет пятидесяти в лёгком парусиновом костюме цвета песка. Лицо смуглое, с короткой проседью, на переносице – очки с затемнёнными стёклами. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, знающего, что весь мир ему знаком.

– Салям, йигитлар! – сказал он, расплываясь в широкой улыбке и разведя руки.

– Привет, Мурзик! – крикнул Гиви, и, распахнув объятия, подскочил к нему. Они крепко обнялись.

Они были старыми знакомыми – ещё со школы. Когда-то вместе бегали по школьному двору, драли коленки и курили за спортзалом. Потом дороги разошлись. Вячеслав Муркелович Мурзилкин ушёл в науку – окончил медицинский, стал патологоанатомом, работал в морге. Его жизнь проходила среди холодных столов, скальпелей и банок с формалином. Он резал тела – во имя науки и суда. А Гиви Вахтангович Меладзе резал людей по другим причинам: за долги, за бизнес, за честь «бригады». В каком-то странном смысле оба занимались одним делом – только один изучал смерть, а другой приносил её.