Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 11)

Мускул, стоявший чуть поодаль, с холодной вежливостью пожал руку Мурзилкину. Сразу видно было – не сошлись характерами. Он не любил интеллигентов, особенно тех, кто говорил с иронией. А Вячеслав Муркелович даже не обратил на него внимания – его взгляд был прикован к цинковому гробу.

– Привёз? – тихо спросил он, в голосе слышалось волнение.

– Вах, обижаешь, Мурзик, конечно! – Гиви развёл руками, улыбаясь. Он привык называть одноклассника его школьным погонялом.

По его кивку вагоновожатый подкатил тележку ближе. Прохожие замедляли шаг, с уважением глядя на груз. Несколько мужчин сняли тюбетейки, шепча молитвы. Один старик, в галошах и полосатой рубахе, прошептал:

– Аллах велик, да примет душу усопшего в свой рай… – и, перекрестившись по-своему, пошёл дальше, придерживая корзины с инжиром. От фруктов тянуло сладким ароматом, смешанным с запахом пыли и бензина.

Толпа расступилась. И лишь трое знали, что в этом гробу лежит не рядовой покойник – а человек, из-за которого сейчас дрожит вся партийная знать Москвы и сходит с ума руководство Советский Союз.

Дрожа от волнения, Мурзилкин подошёл к цинковому гробу и стал гладить его крышку, как ребёнка. Из глаз у него покатились слёзы – редкое, почти детское выражение веры и трепета. Мускул удивлённо посмотрел на патологоанатома: мол, что за слёзы? Ведь ты каждый день режешь трупы и ничего, а тут – сопли распустил? Он не понимал, что в душе Вячеслава это не просто сентиментальность: перед этим человеком – архитектурой нового государства, «отцом» другой эпохи – склонялись миллионы. Для грубого люмпена, каким был большинство бандитов, это было святостью чужой, незнакомой и потому подозрительной.

Гиви знал о политических предпочтениях одноклассника и потому молчал. Ему было глубоко наплевать – кто у власти: коммунисты или кто-то хуже. Главное – чтобы им не мешали воровать. Коммунисты, кстати, крали иначе: прямо из госбюджета, по крупному и с прикрытием; мафии же приходилось «цедить» добро по чайной ложечке. Поэтому богатства у партийных структур часто были куда удобнее, чем у уличных бригад.

Мурзилкин протёр глаза платком и свистнул. Из дверей «ПАЗа» показался Останакул – худой, энергичный, с пучками волос и большими усами. Он бросил быстрый взгляд на двух московских бандитов и кивнул в знак приветствия. Те почти не реагировали, смотрели только на Мурзилкина.

– Что, Вячеслав Муркелович? – спросил нейрофизик. Он же был и водителем «ПАЗа», потому что Мурзилкин не хотел, чтобы кто-нибудь из гаража знали о перевозке неизвестного трупа. Секретность была священна.

– Заноси гроб в машину, – тихо приказал доктор. Мирзаев кивнул и побежал к задней двери автобуса. Вместе с вагоновожатым они затолкали гроб в салон – грубо, неделикатно, как мешок картошки; металл скрипел, ремни хлестали об обшивку.

– Эй! – не выдержал Мурзилкин, зло сверкнув глазами. – Забыл, кто в гробу?

– Извините, шеф! – пискнул Останакул, покраснев. Он оплатил усалуги вагоновожатого, который взял пачку рублей и поблагодарил по-таджикски, после чего удалился в сторону здания вокзала.

Гиви терпеливо ждал, оперевшись о корпус "ПАЗа". Мурзилкин не торопился – он хотел убедиться лично. Медленно поднявшись в салон, он подошёл к гробу. За ним в автобус вошли Гиви и Мускул; последний сдержанно морщился от запаха химии и холода металла, носом воротил от резкости аромата консервантов.

По приказу патологоанатома Останакул включил специальный механизм и осторожно приподнял цинковую крышку. В нос ударил резкий запах – смесь химических веществ, используемых для бальзамирования и консервации: эфирные растворители, лёгкие альдегиды и фенолы, раствор формалина и пропиленгликоль, запах аптечного спирта и сухих консервантов, которые держали ткань тёмной и эластичной, но отдавали металлической холод и горчинку.

И едва Мурзилкин увидел лицо – знакомое каждому в Союзе – он не выдержал. Он упал на колени и, бившись лбом о металлический пол салона, тихо шептал:

– О слава тебе, великий Ленин! Наш вождь! Наш отец! Наш творец большого государства!

Произносил он это, будто читая молитву; из его уст вышли только первые слова заветной мольбы – «Отче наш…» – и дальше шёпот превратился в поток благоговейных признаний.

Останакул, не сдерживая эмоций, тоже опустился рядом. Он вынул из сумки изъеденную временем книгу – «Государство и революция» – и, как человек молящийся, открыл её, не перечитывая, а ища ту строку, что всегда согревала душу. Вместо дословной цитаты он начал медленно повторять с памятью и верой то, что для него было сутью: о том, что государство есть продукт классовой борьбы, о том, что машина власти рождается для того, чтобы подавлять один класс другим; о неизбежности революции как разрушительного, затем созидательного процесса; о том, что старый порядок должен быть сломан, чтобы родилось новое общество.

Он не читал страницу слово в слово – Мирзаев не нуждался в точных цитатах; для него это были не просто слова, а свиток веры, напоминание о миссии, которую они, возможно, сейчас выполняют не только как учёные и ремесленники, но и как священники новой веры.

Мускул смотрел на всё это с глубоким презрением. Для него была важна только жизнь блатных – понятия, честь вора, свой «общак» как сейф и расчёт. Он говорил на феню в мыслях и мысленно переводил каждый жест в выгодную сделку: лягавый – враг, донос – предательство, братва – банк. А такие, как Мурзилкин и Останакул, – просто лохи, размякшие интеллигенты, которых можно было бы «развести» на пару сотен баксов, не моргнув. Он не видел в них угрозы; он видел возможность.

Гиви тихо кашлянул – это был сигнал. Мурзилкин встрепенулся, отряхнул пальто, протер затылок платком, и Останакул аккуратно запаял крышку гроба.

Вячеслав Муркелович вынул из переднего сиденья «ПАЗа» чёрный портфель «дипломат» – модный тогда атрибут интеллигента и человека, который любит выглядеть серьёзно. Кожаный, с бронзовыми замками, он был тяжёлым: внутри – документы, записи, и то, что сейчас интересовало всех.

– Три миллиона, – коротко сказал Мурзилкин. Его голос был сдержан, ровен – как у человека, который умеет торговаться без крика и суеты.

Гиви, не теряя ни секунды, взял «дипломат» и улыбнулся.

– Проверять будешь? – спросил Мурзилкин.

– Я тебе, Мурзик, доверяю, – ответил Гиви, – но братва, которой ты лично не представлен, не доверяет. Извини.

Он положил портфель на сиденье и открыл. Там лежали пачки долларов – аккуратно связаны, пахнувшие очередями и дальними рейсами. У Мускула глаза расширились: он никогда в жизни не видел столько иностранной валюты. Для него, сына эпохи, где ценность мерилась в пачке купонов и килограмме сахара, эти зеленые деньги выглядели чужой магией. Гиви провёл пальцем по пачкам, и на губах его растянулась улыбка, похожая на Cheshire-кошку: довольная, хитрая и немного звериная.

– Точно, не обманул, – проворчал он, быстро пересчитав.

Его слова вызвали у Мурзилкина лёгкий, почти презрительный смешок:

– Гиви, я никогда не обманывал…

– Да-да, – кивнул тот. – Торг завершён. Вам – товар, нам – бабло.

– Что планируете? – сухо спросил Вячеслав.

– Хотим заглянуть к Бахе Ташкентскому, передать приветы от Солнцевских, да и заодно напомнить Армену Сицилиано про старый долг, – ответил Гиви. – В любой республике у нас свои люди: кто-то держит рынок, кто-то – грузовой поток, кто-то – крышует перевозки. СССР – это не только союз рабочих и интеллигенции, это ещё и большая сеть криминальных связей. У кого власть – у кого деньги; у нас – свои понятия и свои границы.

Останакул оторопел: имена ничего ему не говорили. Но Вячеслав Муркелович тихо кивнул, как бы подтверждая:

– Бахо Ташкентский – местный авторитет. Ему я уже пришивал ногу, которую взял с одного трупа: потерял гильзу в автокатастрофе, ходил на одной ножке. Мы пришили протез лучше, чем было. Баха расплатился тем, что у тебя в чемодане…

– А Армен? – спросил Останакул, не очень понимая тонкости языка «блатного». – Он кто?

– Армен Сицилиано – вор в законе, – пояснил Гиви. – Просил «подлатать» репутацию – знаешь, чтоб выглядел круче. Просил и «то, и то» – чтоб демонстративно показать силу. Это всё олдскуль: обмен услугой за долг.

Мускул фыркнул, но не вмешивался – его интересовала валюта и выгода. Он уже мысленно делил «общак» и прикидывал, сколько пар обуви, сколько пачек сигарет и бутылок водки можно вытащить из этой сделки.

Так, в раскалённом воздухе ташкентской площади, среди базарного гвалта и запаха самсы, свершалась ещё одна тихая покупка-продажа: товар – историческая реликвия; цена – зелёные банкноты; посредники – бандиты; благородство – в руках патологоанатома, который видел в этом не только бизнес, но и миссию.

– Тебя подвезти? – спросил Вячеслав Муркелович, глядя на Гиви поверх очков. Голос его звучал устало, но с оттенком облегчения: сделка состоялась, и теперь он хотел как можно быстрее скрыться из виду с «бесценным грузом».

Гиви усмехнулся, чуть приподняв уголок губ:

– На таком драндулете, Вячеслав, только возить то, что у тебя в этом гробу, – он ткнул пальцем в цинковый ящик, где покоился Ленин. – А мы на такси, прямо в «Узбечку».

«Узбечка» – легендарная ташкентская гостиница «Узбекистан», громадина из стекла и бетона, с узорчатым фасадом, что сиял под солнцем, будто ковёр из мозаики. В холле стоял тяжёлый запах жареного масла, одеколона «Шипр» и дешёвого импортного виски. Здесь смешивались валютные менялы, сутенёры, проститутки, цеховики, бывшие цеховики, уже ставшие мафиози. В баре – постоянный обмен шепотов и наличности, в коридорах – звон бокалов, а в номерах – «деловые переговоры» между представителями разных кланов. Это был своеобразный криминальный Вавилон на фоне рушащейся империи.