Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 13)

Конечно, достать такой аппарат можно было только в «Берёзке» – спецмагазине, куда простых советских людей не пускали. Расплачивались там не рублями, а чеками Внешпосылторга, или, проще говоря, валютой. Там продавались всё, о чём мечтала страна дефицита: импортные джинсы «Levi’s», кофеварки «Philips», плееры «Sony», шоколад «Toblerone», сигареты «Kent», виски «Johnnie Walker» и духи «Chanel».

«Берёзка» была храмом потребительского рая на фоне серой советской нищеты. Ради её чеков люди шли на обман, воровство, спекуляции, женились фиктивно на интуристках, участвовали в мутных схемах. Каждый хотел кусочек Запада – пусть даже через подлог.

Мурзилкин, конечно, презирал капитализм. Он мог часами читать лекции о его гниении и кризисе. Но, как ни странно, его собственная вера в науку требовала именно капиталистической техники. И, глядя на «Telefunken», он чувствовал странное удовлетворение:

– Пусть Ленин воскреснет через западную аппаратуру, – шептал он с усмешкой. – Это будет лучший удар по буржуазии: их техника – на службу революции!

Он подошёл к магнитофону, любовно провёл пальцем по панели, включил тумблер – и в комнате щёлкнули лампы.

Катушки медленно закрутились, из динамика послышалось лёгкое шипение, будто оживала сама история.

Из динамика Telefunken Magnetophon 204TS послышался лёгкий треск, будто кто-то шуршал бумагой, потом – тихое дыхание. И вдруг заговорил молодой, неуверенный голос. По тембру было ясно: читал подросток. Это был племянник Мурзилкина – Геннадий, которого патологоанатом привлекал для озвучки некоторых своих «экспериментов».

Голос с легкой картавостью произнёс: «Мы стоим за уменьшение числа правительственных учреждений, за упрощение аппарата, за то, чтобы он стал проще, доступнее для народа, ближе к нему. Лучше меньше, да лучше! Лучше сто раз осмотреться, но двинуться вперёд по-настоящему, чем бездумно нестись и топтаться на месте. Нам нужны люди, которые будут работать не ради карьеры, а ради дела – ради великого дела строительства социализма».

– "Лучше меньше да лучше", один из гениальных работ Владимира Ульянова, – с благовением произнёс Мирзаев.

После этих слов магнитофон тихо щёлкнул, и Вячеслав Муркелович, прищурившись, перевёл аппарат в ускоренный режим. Катушки завертелись быстрее, стрелка индикатора зашкаливала.

Из динамика вырвался поток нечленораздельного звука – бешеное бормотание, свист, треск, шелест, как будто тысячи голосов говорили одновременно. Речь слилась в один сплошной гул, похожий на жужжание огромного улья. Вибрации шли по стенам, от них дрожали металлические инструменты на столе, а лампы над моргом подрагивали, будто и они слушали эту ленинскую литанию.

– А… труп поймёт? – с сомнением спросил Останакул, перекрикивая гул.

– Мозг запишет всю информацию, – с манией в глазах выкрикнул Мурзилкин, – а потом сознание её расшифрует! Понимаешь? Это же как магнитофонная лента – вначале запись, потом воспроизведение!

Нейрофизик на мгновение задумался, потом облегчённо вздохнул и кивнул:

– Тогда я согласен!

Патологоанатом торжественно вытянулся и сказал:

– Для начала споём гимн Советского Союза.

Он нажал на круглую серебристую кнопку, и из динамиков раздались первые аккорды – медные, могучие, словно сама история вставала по стойке смирно.

Оркестр гремел, хор звучал торжественно:

«Союз неруши́мый республик свобо́дных

Сплотила наве́ки Великая Русь…»

Мурзилкин и Мирзаев встали рядом с гробом. Их лица осветились фанатическим рвением. Пели они громко, с гордостью, вкладывая в каждое слово не просто патриотизм, а священный восторг – как будто гимн был не песней, а заклинанием.

Холодные белые стены морга дрожали от их голосов. В глазах Мурзилкина горел фанатичный блеск, он даже положил ладонь на крышку цинкового гроба, словно передавал через металл священные вибрации гимна великому вождю.

Останакул же пел с натугой, сбиваясь на акцент, но старательно – он понимал, что сейчас совершается что-то грандиозное. Когда дошли до слов «Да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!», оба почти кричали – и звук этот слился с гулом магнитофона, с шумом ускоренного воспроизведения ленинских трудов.

Морг наполнился звуками, будто сама история, химия, и электричество собрались, чтобы вдохнуть жизнь в тело из цинка.

– Что здесь творится?! – прогремел чей-то голос, словно раскат грома под бетонным потолком.

Музыка, гимн, гул катушек – всё оборвалось мгновенно. Патологоанатом с помощником замерли, будто их ударило током. Из дверей морга, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, спускался главный врач – Рустам Андреевич Абузалов, человек внушительных форм и ещё более внушительного самомнения.

Ему было шестьдесят два года, но выглядел он постарше: плотный, пузатый, с короткими, как у детины, ногами, бритым затылком и красноватой, потной физиономией. На лысине – три пряди волос, зачесанные крест-накрест, как мосты через болото, – тщетная попытка спрятать безвозвратное бегство молодости. Глаза маленькие, круглые, водянистые, но хитрые, с той особой примесью чиновничьей подозрительности. Говорил он громко, с сипом, всегда с пафосом, как будто вещал перед съездом партии, а не перед двумя застывшими сотрудниками.

Абузалов никогда не оперировал и к настоящей медицине имел такое же отношение, как сантехник к оперному искусству. По образованию – терапевт, по сути – карьерист. Его «пациенты» чаще всего оставались дома, пока он выслушивал их жалобы и выписывал стандартные таблетки – не для лечения, а для отчёта. Но зато родственники в Совмине и Верховном Совете Узбекской ССР сделали из него «главного». С тех пор он окончательно переродился в типичного советского врача-бюрократа: ловко продающего лекарства «через знакомых», отпускающего оборудование налево, выписывающего больничные за бутылку, и регулярно берущего «подарки» от благодарных пациентов.

На эти «заработки» Рустам Андреевич успел обзавестись тремя квартирами в кооперативах, двумя дачами, «Волгой» цвета шампань и любовницей-медсестрой, которую держал в одной из квартир под видом «дальней родственницы».

И вот сейчас этот символ эпохи – плешивый, потный и самодовольный – ворвался в морг, полный праведного гнева, с лицом, перекошенным от собственной значимости.

– Что здесь происходит?! – завизжал он, и от его слюны воздух перед ним замутился.

Останакул, мгновенно побледнев, втянул голову в плечи, словно черепаха под угрозой удара. Мурзилкин, нахмурившись, с досадой выключил магнитофон.

– Исполнение гимна, – сухо бросил он.

– Что?! – глаза главврача полезли из орбит. – В морге?! Исполнение гимна?! Это что, собрание партактива среди трупов? Это кощунство! Безумие! Да я… да я на вас в КГБ напишу! И в ЦК Компартии! – визжал он, подпрыгивая от возмущения, как перегретый чайник. – Самому Исламу Абдуганиевичу доложу!

При имени Каримова у Останакула дрогнули руки, а у Мурзилкина – заиграли уголки губ. Эта усмешка не укрылась от глаз Рустама Андреевича.

– Смеётесь?! – взвился он, заходя всё ближе. – Вы ещё смеётесь в таком месте, где людей провожают в последний путь?!

– Мы здесь препарируем трупы, а не отпеваем, – хмуро ответил Вячеслав Муркелович. – В последний путь готовят в мечетях и церквях. Не путайте наши профессии.

Абузалов побагровел, будто ему в вену влили кипяток. Он судорожно задышал, глаза налились кровью. Хотел что-то выкрикнуть – грозное, властное, обидное, – но взгляд его вдруг споткнулся о цинковый гроб, стоявший под простынёй.

– Это что ещё такое? – спросил он уже не визгом, а сиплым, настороженным голосом.

– Гроб, – коротко ответил Мурзилкин.

– Вижу, что гроб! – захрипел Абузалов, подходя ближе. – Что он делает в моём морге?!

Он резко схватил край простыни и отдёрнул её.

Тишина опустилась мгновенно. Воздух стал плотным, как перед грозой.

Главврач уставился на лицо мумии – и побледнел до синевы. Его губы задрожали, глаза выпучились, пот залил лоб.

– Это же… это же… это же… – начал он, но язык вдруг словно связался в морской узел. Рот открылся, но звуки больше не выходили. Только сип, треск, и странный хрип – будто кто-то в нём самом нажал кнопку «пауза».

Он стоял, дрожа, глядя на знакомый до боли профиль, на лоб с характерным заломом, на бородку…

Перед ним, на столе морга, лежал Владимир Ильич Ленин.

И этот факт был настолько ошеломляюще очевидным, что отрицать его не имело смысла. Рустам Андреевич Абузалов стоял перед гробом, трясясь всем телом, будто у него внутри завелся генератор ужаса. Он видел это лицо, это выражение, этот холодный, чуть приподнятый подбородок.

Он видел тело Ленина когда-то раньше – весной 1983 года, во время служебной поездки в Москву. Тогда, будучи еще заведующим терапевтическим отделением, он входил в состав делегации врачей, прибывших на Всесоюзный конгресс. После официальной части всех погнали по «обязательной культурной программе» – в Кремль, на ВДНХ и, конечно же, в Мавзолей.

Очередь тогда тянулась, как река, и стояли в ней в два ряда, в полной тишине. Внутри – холод, запах формалина и гвоздики, тяжелый полумрак. И вот он, вождь мировой революции, лежал на черном бархате, словно не человек, а икона, сотканная из плоти. Слабое освещение мягко оттеняло лоб, скулы, губы, чуть сомкнутые, словно Ленин вот-вот вздохнет и скажет: «Учиться, учиться и учиться!»