Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 12)

– Хорошего отдыха! – сказал Мурзилкин, махнув рукой.

Гиви, держа «дипломат», шагнул на улицу. Жар ударил в лицо, словно из печи. Мускул выругался, обтирая лоб:

– Ох, твою же тётю…

Гиви хмыкнул, глядя, как бурлит привокзальная площадь: торговцы кричали, зазывая прохожих к лоткам с арбузами и дынями; таксисты спорили, кому ехать первым; запах лепёшек и солярки смешивался в плотный, горячий воздух.

– Спокойно, Мускул, – сказал он. – Сейчас поедем в гостиницу, снимем номер с кондиционером. Отоспимся. В ресторане посидим. Вечером – встреча с нашими. Пора решать, кто тут главный.

– А эти? – Мускул кивнул на автобус.

– А с ними мы в расчёте, – отмахнулся Гиви. – У них теперь свои дела.

– Коротко вы с одноклассниками, – буркнул Мускул, хмурясь.

– Бывало и короче, – прошипел грузин и поднял руку, останавливая «Жигули»-такси.

Они уселись на заднее сиденье. Водитель в кепке и с золотым зубом включил радио. Из динамика зазвучала восточная мелодия – пела Насиба Абдуллаева, её нежный голос лился сквозь шум улиц:

«Сен кетдинг, қалбим ёлғиз қолди,

Йўллар узоқ, кўзлар ёшли бўлди…

Севги қолди, фасллар кетди,

Йўлларимда умид этдим мен сени…»

(Ты ушёл, и сердце осталось одно,

Дороги длинны, глаза полны слёз…

Любовь осталась, а времена ушли,

На своих путях я жду тебя…)

Такси тронулось, растворяясь в мареве ташкентских улиц.

А тем временем Останакул сел за руль «ПАЗа», повернул ключ. Двигатель загрохотал, выплюнув в воздух чёрный дым угарного газа. Автобус дёрнулся и медленно покатился, оставляя за собой сизый след.

В салоне, возле цинкового гроба, сидел Вячеслав Муркелович. Он провёл ладонью по крышке – мягко, почти нежно, как по щеке спящего ребёнка. Закрыв глаза, он мысленно перенёсся в другую эпоху: в весну 1917-го, когда с броневика на Финляндском вокзале стоял Ленин – с поднятой рукой, с глазами, горящими идеей, которая тогда казалась вечной. Толпа ревела, ликуя, слыша слова: «Вся власть Советам!» – и никто тогда не знал, какой кровью будет заплачено за эти слова.

Теперь, спустя семь десятилетий, в задушливом автобусе Ташкента, над телом вождя стояла тишина.

Только мотор урчал, как старый пес, а солнце палило в окна, будто само не верило, что такое возможно – чтобы Ленин покидал Москву тайком.

Глава седьмая. Коррупционер в халате

«ПАЗ» прибыл в больницу № 6 спустя сорок минут, подпрыгивая на кочках старого асфальта и оставляя за собой сизую струю дыма.

Здание больницы, выстроенное ещё в хрущёвские времена, стояло в стороне от оживлённой улицы, окружённое запылёнными акациями и полусухими клумбами. От жары стены облупились, краска поблекла, а в окнах морга виднелись чёрные пятна – тени прожитых смертей.

Останакул первым спрыгнул на землю и подогнал автобус к заднему входу, где находился морг. Вместе с Мурзилкиным они осторожно, но с усилием, выгрузили цинковый гроб. Металл был горячим от солнца, и казалось, что сам воздух дрожит вокруг этого странного предмета, как вокруг священного артефакта. Втащив гроб внутрь, где пахло формалином, спиртом и старым мясом, они установили его на металлический стол.

После этого нейрофизик сел за руль и вернул автобус в гараж. Там его уже ждал завгар – Хуршид Миркасымов, мужчина лет пятидесяти, с потемневшим от солярки лицом и вечно замасленной спецовкой. Его голова была обмотана платком, а изо рта сверкали золотые зубы – по местным меркам, признак благополучия.

Он лениво поднял глаза от газеты, когда увидел автобус и спускающегося с кресла водителя Мирзаева. Он знал, что нейрофизик оформлен в больнице как техник морга, и поэтому имел доступ ко всем отделам, отделениям и помещениям больницы.

– О, рахмат, дустим! – сказал он, растягивая слова. – Хороший у нас бизнес: тебе – автобус, мне – деньги!

Останакул сунул ему купюру в ладонь – хрустнувшую, иностранную. Завгар, быстро спрятав её за пазуху, понимающе усмехнулся. Он давно знал, что в морге происходят «странные дела» – кто-то из больных вдруг пропадает, какие-то тела не доезжают до кладбища, но платили исправно, и значит, вопросов задавать не стоило.

– Всё верно, Хуршид-ака, всё верно, – ответил Останакул и, кивнув, поспешил обратно.

Завгар, хотевший немного поболтать, пожал плечами и вернулся в бокс. Там, в полумраке, стояли «скорые помощи» с облезшими крестами, старые «ПАЗы», пахнущие бензином и смертью. Масло сочилось из поддонов, где-то тикали капли, и всё пространство гаража казалось живым существом – усталым, но верным своему ремеслу.

Когда Мирзаев вошёл в морг, там уже царила кипучая суета. Мурзилкин, закатав рукава белого халата, метался между столами, как дирижёр перед оркестром. На металлических подносах лежали скальпели, зажимы, щипцы, шприцы с густыми растворами, а на стене – старый вентилятор, беспомощно гонявший горячий воздух.

На столе, в центре комнаты, стоял открытый гроб с телом Ленина. Патологоанатом буквально дрожал от нетерпения – вот оно, начало новой эпохи. Он собирался не просто «сохранить», а воскресить вождя.

Останакул, глядя на всё это, переминался с ноги на ногу.

– Вячеслав Муркелович… – начал он неуверенно. – У меня сомнение одно есть.

– Какое ещё сомнение, Останакул? – раздражённо бросил Мурзилкин, проверяя шланги аппарата для циркуляции консервирующей жидкости.

– Но ведь у Ленина нет… мозга.

Патологоанатом застыл, медленно поднял голову.

– Что?

– Ну как же, – объяснил нейрофизик. – Врачи же в двадцать четвёртом вскрывали череп и извлекали мозг. Передали в лабораторию под руководством профессора Бехтерева. Помните, в Москве создали целый институт, чтобы изучить, почему Ленин был гением. Мозг нарезали на тысячи тонких пластинок, поместили в формалин, потом в парафин. Каждый фрагмент сфотографировали, измеряли, сравнивали с другими мозгами. Так и хранился – по сей день – в Институте мозга, под стеклом, как реликвия.

Мурзилкин нахмурился.

– Ну да, это я знаю.

– Так вот, – продолжил Останакул, – бальзамирование ведь проводилось уже без мозга… и не только без него. Когда вскрыли тело, удалили внутренние органы – лёгкие, печень, желудок, кишечник, даже сердце. Всё заменили растворами формалина и глицерина, чтобы тело не разлагалось. Внутри – одна пустота, наполненная химией.

– И что с того? – раздражённо бросил Мурзилкин.

– А то, – робко сказал нейрофизик, – чем он будет думать, если мы его оживим?

Он понизил голос, почти шёпотом добавив:

– И… чем будет переваривать пищу?

Патологоанатом засмеялся – но как-то странно, натужно, словно пытался убедить самого себя, что всё происходящее имеет смысл. Смех прозвучал фальшиво, будто заскрипел старый дверной петля, и, поняв это, Вячеслав Муркелович тут же осёкся, кашлянул и сменил тон:

– Посмотри, мой друг, – сказал он, ткнув костлявым пальцем в сторону холодильных камер. – Видишь? Здесь десяток трупов. У них и кишечник есть, и лёгкие, и сердце, и селезёнка. Вот мы и изымем всё нужное и пересадим в тело Ленина.

Он говорил спокойно, деловито, словно обсуждал план ремонта.

– Но… мозги-то всё равно не его! – вскрикнул Мирзаев, всплеснув руками. – Нет таких гениальных мозгов ни у кого в Союзе! Ленинский мозг был только… у Ленина!

Мурзилкин, прищурившись, посмотрел на него с лёгкой жалостью.

– Ты прав, нет второго Ленина и не будет, – сказал он торжественно. – Сталин, Троцкий, Бухарин, Брежнев, Андропов, и этот… дурачок Горбачёв – все они жалкие подделки. У них нет того ума, что был у Владимира Ильича. Но! – тут он театрально поднял палец. – У нас есть мозги трупа. А мы знаем, что при смерти мозг аннулирует всю запись – как магнитофонная лента, которую стёрли. Всё, что человек нажил, прочувствовал, знал – исчезает. Значит, если вставить в череп Ленина новый мозг, мы получим чистый носитель!

Останакул почесал затылок, ощупывая голову, словно хотел убедиться, что его собственный мозг ещё на месте – а не в списке запасных органов, намеченных к пересадке. Он нервно усмехнулся, но глаза его бегали.

– И всё же… – промямлил он, – зачем Ленину пустой мозг? Чем он будет думать? Что скажет? Ведь у него не будет памяти, ни знаний, ни идей…

– Пустой мозг – это как бобина для магнитофона, – усмехнулся Вячеслав Муркелович, довольный метафорой. – Мы запишем в него всё, что нужно! Все труды Владимира Ильича, все его речи, письма, статьи. Тогда он вспомнит самого себя!

– Как? – изумился нейрофизик.

Патологоанатом резко дернулся, покраснел и возопил:

– Ты что, тупой, Остапакул?! Ты же нейрофизик! Всё просто! Наденем на голову Ленина наушники – и я, в ускоренном режиме, пропущу через них весь текст полного собрания сочинений Ленина! Эти тома я взял в библиотеке партшколы. Этот текст начитали мы: я, моя соседка Клава, ее дочь Ирина, мой племянник Геннадий, партком больницы Сиражитдин-ака! Ленин услышит сам себя, всю свою жизнь, всю свою идеологию! И тогда сознание вернётся. Мой магнитофон специально для этого и куплен – меняй только бобины!

Он указал на громоздкий аппарат, стоявший в углу – массивный Telefunken Magnetophon 204TS, с хромированными катушками, блестящими кнопками и стеклянным окошком индикатора. Металлический корпус отражал тусклый свет ламп, а на крышке красовалась надпись Made in West Germany. Устройство выглядело внушительно и абсурдно одновременно – как будто часть чужого, западного мира случайно затесалась в советский морг.