Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 14)

Абузалов тогда не просто смотрел – впитывал, как тысячи других советских граждан, для которых этот человек был больше, чем Христос, – он был вечен.

А теперь – этот вечный лежал в ташкентском морге. Не на гранитном постаменте, а на ржавом хирургическом столе, в облупленной комнате с облезлой плиткой и запахом фенола. Как обычный бомж.

– Скажите мне… что это двойник, – прохрипел Абузалов, пятясь, и с каждым словом голос его становился всё выше. – Что это просто… похожий… на него человек…

– Это просто похожий! – пискнул Останакул, у которого колени ходили ходуном. Он понимал, что если сейчас главный врач позвонит куда надо, то ни он, ни Мурзилкин уже никогда не увидят солнца. Останакулу живо представились подвал КГБ, лампа под потолком, допросы, вывернутые суставы, признание «в пособничестве империализму» и приговор – «вышка». Он сглотнул и готов был поклясться чем угодно, что никакого Ленина здесь нет.

Но Мурзилкин не собирался играть в ложь. Его охватил восторг безумца, который больше не различает границы возможного.

– Да, это так, Рустам Андреевич, – тихо, но отчетливо сказал он. – Это тот самый Ленин.

Главврач медленно поднял взгляд. В его глазах блестел чистый ужас, перемешанный с животным инстинктом самосохранения. Он понимал всё – и то, что появление мумии государственного масштаба в его больнице тянет на измену Родине, и то, что никакие связи уже не спасут. Всё, чем он жил – квартиры, дачи, Волга, любовница, протекции – всё обрушится в один миг. А впереди – следствие, обвинение, приговор… возможно, даже статья: «Покушение на тело Ленина».

Абузалов отступил. Медленно, осторожно, глядя только на Мурзилкина и его безумные глаза.

– Я… я должен… кое-куда позвонить… – пробормотал он, делая неловкий шаг назад. А потом резко развернулся и рванул к двери.

Мурзилкин понял всё сразу. Реакция – мгновенная, почти животная. Он схватил дефибриллятор «Большевик», который им был создан, – тяжелый аппарат с толстым проводом и хриплым гудением трансформатора. И прежде чем Абузалов успел коснуться ручки двери – ударил.

Разряд хлестнул по воздуху, запахло палёной кожей и озоном. Главврача отбросило к стене, он ударился, дернулся, и, теряя равновесие, покатился вниз по ступеням.

Его тело скатилось по лестнице, глухо бухаясь о железные ступени, и лбом врезалось в хирургический стол.

Гроб дрогнул, качнулся, и на секунду показалось, будто труп Ленина пошевелился – то ли от вибрации, то ли от чего-то иного. Тень пробежала по его восковому лицу.

Мурзилкин, тяжело дыша, повернулся к оцепеневшему Останакулу.

– Дорогой мой, – сказал он почти спокойно, вытирая вспотевший лоб, – ты спрашивал о мозгах?

Он указал на распростёртое тело Абузалова.

– Вот… есть свежий. Подходящий экземпляр.

Останакул содрогнулся: перед ним лежал человек, изо рта которого тонкой струйкой вытекала кровь, а глаза всё ещё были открыты – и в них застыл тот самый ужас, с которым он смотрел на Ленина.

Глава восьмая. Бомба в дипломатe

Отпустив таксиста и поправив воротники своих легких пиджаков, Гиви и Мускул неторопливо огляделись по сторонам. Жаркий воздух дрожал над асфальтом, под ногами скрипел мелкий песок, а от дороги шел запах бензина, пота и дыма от жаровен, где торговцы продавали самсу и шашлыки. Над площадью стояла лениво мерцающая дымка, и в ней, словно из миража, возвышалось массивное здание гостиницы «Узбекистан» – гигантская коробка из белого бетона и резного решетчатого фасада, в стиле позднего советского модернизма. Здание было похоже на гигантский кондиционер, из которого выдували прохладу в самую жару.

У крыльца стоял туристический автобус с надписью «Интурист» – сверкающий, чистый, с голубыми занавесками и флажком с канадским кленовым листом на лобовом стекле. Из него один за другим выходили иностранцы – мужчины в белых шортах и ярких рубашках, женщины в широкополых шляпах и солнцезащитных очках. Они возбуждённо переговаривались, размахивали буклетами с надписями “Samarkand – Pearl of the East”, “Tashkent – City of Friendship”, смеялись и показывали пальцами на высокий шпиль телевизионной башни.

– Oh my God, it’s so hot! – визжала одна канадка, отмахиваясь от солнца.

– C’est incroyable! Il a dit que c’était le Central Asia’s Paris! – восторженно воскликнул другой, француз, обращаясь к спутнице.

– Look, look! Lenin is everywhere! Even on the walls! – послышался юношеский голос.

Они, как дети, радовались любым мелочам – жареным лепёшкам, уличным музыкантам, восточным орнаментам, не понимая, что за этой яркой пылью скрывалась усталость страны, доживающей свои последние месяцы.

Перед ними суетился узбекский гид – молодой мужчина лет тридцати пяти, стройный, в светлой рубашке и белых брюках, с черной челкой, блестевшей от масла. На шее у него висел красный бейдж «Intourist guide – Bahrom». Он говорил на хорошем английском, с восточным акцентом, но уверенно, четко, улыбаясь каждому туристу так, будто видел его впервые и навсегда.

– Please, my friends, do not forget your cameras and water bottles. We will visit the Museum of Applied Arts and then you will have lunch in our best restaurant – “Zarafshan”! – говорил он, подбадривая группу. – Remember, Tashkent is the city of peace and friendship! Don’t worry, everything is safe here!

– Сюда тоже иностранцы ездят? – удивился Мускул, прищурившись на разноцветную толпу. Он думал, что американцы, французы и японцы интересуются только Москвой и Ленинградом, а все эти Узбекистаны, Киргизии и Таджикистаны для них – как дыра на карте, где верблюды бродят по пустыням и играют на дудках.

Гиви фыркнул, посмотрел на подельника с тем презрением, каким интеллигент из Тбилиси смотрит на деревенского кузена, впервые увидевшего лифт.

– Конечно, ездят, – сказал он, не скрывая иронии. – Узбекистан – это восточный колорит, древность, базары, специи, голубые купола, Самарканд, бухарские евреи и шелковые ковры. Тут туристов всегда хватает, особенно если у них доллары и слабость к экзотике.

С высоты площадки он оглянулся и увидел раскинувшийся ниже парк – густые платаны, переплетенные ветвями, под которыми царила спасительная тень. В самой глубине парка возвышалась огромная бронзовая голова Карла Маркса, установленная на красногранитном постаменте. Это была работа скульптора Матвея Манизера, установленная еще в 1968 году, когда в честь столетия со дня рождения философа вся страна с энтузиазмом ставила монументы борцам за освобождение пролетариата. Голова была исполинской – лоб, как фасад дома, густая борода, похожая на медные водопады, и взгляд, устремлённый куда-то в вечность, в сторону бывшей площади Октябрьской революции, где всё еще возвышался обелиск с серпом и молотом.

Ниже, под монументом, шла жизнь: торговки семечками и орешками, дедушки с шахматами, мальчишки, которые катали по аллее самодельные скейтборды. За деревьями виднелась станция метро «Октябрьская революция» – одно из красивейших сооружений ташкентского метрополитена, облицованная белым мрамором, с мозаиками, изображающими сцены революционной борьбы и лица героев 1917 года. Из вентиляционных решёток поднимался прохладный воздух, и люди, ожидавшие у входа, подставляли лица под этот искусственный ветер.

Гиви вдохнул полной грудью, щурясь на солнце, и сказал, словно сам себе:

– Хорошее место. Тепло, красиво, и никто не задаёт лишних вопросов. В такой стране можно делать большие дела, если знать, с кем говорить и кому платить.

Мускул глухо хмыкнул и поправил за спиной кожаную сумку с оружием. Он не понимал всей тонкости этой географии, но чувствовал: тут, под этой бронзовой бородой Маркса, под тенью платанов и блеском гостиницы для интуристов, начиналась их новая глава – глава, где дипломат с миллионами долларов мог оказаться куда опаснее любой гранаты.

Они вошли в прохладное фойе, где запах мрамора смешивался с ароматом полироли и дешёвых французских духов, которыми пользовались администраторши. Мраморные стены отражали шаги, а под потолком лениво вращались вентиляторы, гоняя горячий воздух. За столом дежурил сержант милиции – молодой парень лет двадцати пяти, с обветренным лицом, широкими скулами и маленькими хитрыми глазами. На его форменной рубашке потемнели подмышки, фуражка сидела набекрень, а из нагрудного кармана торчал карандаш и блокнот. Он зевнул, когда увидел двоих приезжих, и, подняв руку с ленивым жестом, остановил их.

– Сюда нельзя. Только интуристы! – сказал он, глядя исподлобья, будто защищал государственную тайну.

– А мы и есть интуристы, – спокойно ответил Гиви, с лёгким акцентом, будто специально смягчая слова, и незаметно сунул сержанту в ладонь сложенную вчетверо купюру.

Тот моментально оживился, воровато оглянулся по сторонам, убедился, что администраторша занята своими бумагами, и широко улыбнулся, показав золотой зуб. – Welcome, dear guests! We are happy for your visit to Uzbekistan! Please go to reception desk, they make you number! (Добро пожаловать, дорогие гости! Рады вашему визиту в Узбекистан! Пройдите к регистратуре, вам там оформят номер!) – произнёс он на английском, немного коверкая слова.

Бандиты прошли к стойке регистрации. За ней сидели две девушки – одна писала что-то в журнале, другая жевала жвачку «Love Is» и лениво листала журнал Burda Moden. Гиви достал пару купюр – этого было достаточно, чтобы бюрократическая система превратилась в систему мгновенного сервиса. Через пять минут им выдали ключ с номером 1007, отметили паспорт в журнале и вызвали девушку-портье.