Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 16)

Сегодня он отмечал день рождения своего племянника, и приезд двух московских гостей пришёлся как нельзя кстати. Армен любил эффектные появления, а Гиви с «дипломатом» в руках выглядел именно так, как он любил – люди, которые приносят новости, деньги и возможности.

Гиви подошёл к Армену, который, заметив гостя, привстал с места и раскрыл руки в широком, искреннем жесте. Они обнялись крепко, по-кавказски – с громкими хлопками по спине, как будто не виделись вечность, хотя оба прекрасно знали: за этими объятиями всегда стояли не только дружеские чувства, но и проверка – кто кого держит крепче, кто уверенней стоит на ногах. Кавказцы умели договариваться в любых обстоятельствах, будь то родные ущелья, где пахнет виноградом и овечьим сыром, или чужая равнина, где родина – не место, а состояние души. В их понятии «брат» – это не слово, а договор, подкреплённый честью. Союз был для них ареной игры, но дом – это то место, где нельзя гадить, где святость рода и горы в крови.

– Рад тебя видеть, брат, – произнёс Армен с мягким акцентом, обнимая Гиви. Его глаза блестели, и было видно, что радость эта – не напускная, без политики и игры.

– И я рад, брат, – с тем же чувством ответил Гиви, хлопнув его по плечу.

Мускул, чуть замявшись, протянул руку Армену и получил в ответ короткое, вежливое рукопожатие. Он не стал навязываться. В их мире субординация была священна: старшие – решают, младшие – ждут. Поэтому он сразу, как бы инстинктивно, отошёл чуть в сторону, выбрав место у стены, где его почти не было видно. Как оказалось потом, именно это решение и спасло ему жизнь.

Племянник, ради которого устраивалось застолье, должен был подъехать позже, а вот ужин ждать не собирался. Уже гудели казаны во дворе: в одном томился ароматный плов с барбарисом и зирой, в другом шипел жир от шашлыка, падающий на угли, а на задней кухне повар поливал свежие люля-сосиски гранатовым соком. Из холодильника официанты вынимали бутылки с инеем на стекле – «Столичная», «Арарат», «Смирнов» – водка густела, словно масло, после дневной жары.

На столе появлялись блюда: лаваш, тарелки с зеленью – кинза, базилик, тархун, редис и лук; следом – фаршированные баклажаны, осетрина, кебаб, куриные рулетики, долма, хаш, копчёная колбаса и красная икра, нарезанная тонко, почти по-европейски. На серебряных подносах блистали фрукты – персики, дыни, виноград. Запах был такой, что можно было опьянеть, не выпив ни грамма.

Криминальная публика загоготала, бокалы звякнули, пошли тосты. Первый – за здоровье хозяина, второй – за Москву, третий – за братство, а четвёртый – за тех, кто «сидит, но не сдается». Смех, шутки, сигаретный дым и густая волна разговоров сплетались в одно шумное целое.

Армен склонился к Гиви, наклонив голову так, чтобы их не слышали даже свои. Его лицо потемнело, когда разговор перешёл к делу.

– Есть один шакал, брат… – начал он. – Бахо Ташкентский. Ты, может, слышал? Контролирует спирт, гашиш из Афгана, блядей по всему городу, да теперь ещё и на китайский товар глаз положил. Он зажимает, не даёт вздохнуть. Люди мои в правительстве говорят: "Армен, решай с московскими, мы в это не лезем. Ваши дела – ваша кровь." Поможешь, Гиви? – он говорил тихо, но в голосе звучала сталь. – Не бесплатно, конечно. Я тебя отблагодарю.

– Помогу, – коротко ответил Гиви, протыкая вилкой жареную рыбу – золотистую, с хрустящей корочкой и запахом масла и лимона. Кусок зашипел, когда он откусил. – Раз ты мой брат, значит, твои враги – мои враги.

Армен кивнул с удовлетворением и щёлкнул пальцами. В тот же миг загудел микрофон – на сцену вышел ансамбль «Большие барабаны». Гитаристы проверили звук, клавишник ударил аккорд, ударник дал короткий ритм. И под рёв аплодисментов на сцену вышла Масюта Блакинская – шансонетка из Томска, женщина с хрипотцой и силой в голосе, как будто она прожила две жизни: одну – в кабаке, вторую – на нарах. В обтягивающих джинсах, с наколкой на плече – кинжал, оплетённый змеёй, – и с ярким алым платком на шее, она улыбнулась и взяла микрофон.

– Ну что, мальчики, скучаем? – сказала она и подмигнула залу.

Музыканты взяли аккорд, и из динамиков полилась её песня:

«А я милого узнаю по походке,

Он носочки ставит шире, чем другие…»

Гитара подвывала, лира пела тонко и странно, как будто откуда-то из сна. Бандиты, сидящие за столами, притопывали, качали головами, подпевая припев. Воздух стал густым, почти осязаемым – из дыма, музыки, алкоголя и напряжения. Всё шло своим чередом, но в воздухе уже витало что-то – невидимое, электрическое, как перед грозой.

И вдруг, как раскат грома, двери ресторана «Ереван» с треском распахнулись. Снаружи ворвалась тяжелая, плотная волна воздуха, смешанная с гарью машинных выхлопов и ночной пылью. В тот же миг по залу прошёл хлесткий командный окрик – «Работать!» – и в помещение хлынул ОМОН.

Это были не те ленивые, полубесформенные милиционеры, что дежурили у вокзалов, – нет. Эти двигались как машина. В чёрных балаклавах, в бронежилетах, с блестящими шлемами и глухими, ровными шагами они напоминали металлических зверей. Автоматы АК-47 – блестящие, смазанные, с длинными магазинами и вмятыми прикладами – держались у плеч, направленные прямо в зал. Под сапогами гремели битые стаканы и разлетевшиеся тарелки, запах жареного мяса тут же сменился ароматом пороха и пота.

– Всем на пол! Быстро, твари! – орали бойцы, срываясь на крик. Кто-то из музыкантов не успел опомниться – получил прикладом в живот. Официанты бросали подносы, стекло звенело, вино и водка разливались по полу. Шашлыки, плов, осетрина – всё летело на плитку, перемешиваясь с грязью и кровью.

ОМОНовцы действовали чётко: одного за другим валили на землю, пинками загоняли под столы, хватали за волосы, били прикладами по рёбрам, не разбирая, кто перед ними – вор в законе или музыкант.

Любой в зале понимал: стоит командиру махнуть рукой – эти ребята без колебаний откроют огонь. Многие из них прошли Афганистан. Для них убить – не преступление, а привычное ремесло, отточенное годами боёв. Их глаза за сеткой масок были холодны и безжизненны, как у охотничьих собак, загоняющих добычу.

Один из омоновцев, бритоголовый, с шрамом на шее, подхватил гитару, валявшуюся на сцене, и с размаху разбил её о голову певицы Масюты Блакинской. Та вскрикнула, и в воздух поднялось облако лака и пыли от грифов. Лира, стоявшая рядом, была разорвана сапогом пополам – струны звякнули, словно жалобный вопль. Ударник попытался встать, но получил сапогом под рёбра – и рухнул обратно, придавленный барабаном. Музыканты лежали на полу, как выброшенные куклы, а бойцы ходили по их спинам, не замечая, как под подошвами трещат кости.

Армен и Гиви сидели, поражённые, хотя каждый из них повидал многое – и облавы, и расстрелы, и перевороты. Но то, что происходило сейчас, было не рейдом, а показательной карой. Всё выглядело слишком театрально, слишком точно отрепетировано. Значит, где-то должен быть дирижёр этого адского оркестра.

И он появился. Из глубины зала, словно из тени прожектора, вышел мужчина – высокий, плотный, с лицом степного орла и тяжёлой походкой человека, привыкшего к власти.

Это был Батыр Парпиев, полковник, бывший начальник УВД Андижанской области. Его некогда уважали – пока не случился тот май, когда Андижан утонул в крови. Тогда он провалил операцию, не смог защитить население, и его сняли с должности. Говорили, что Каримов лично назвал его «бестолковым идиотом». И всё же, по старым связям, кто-то в МВД вытащил его обратно, поручив одно-единственное задание – поймать московских гостей. И добавили холодно:

– Обосрёшься – можешь сорвать погоны. Второго шанса не будет.

– Не подведу, – тогда пообещал Парпиев.

Теперь он шёл медленно, почти лениво, словно на прогулке. В его взгляде не было ярости – только усталое презрение. Он знал, что перед ним не просто бандиты, а авторитеты, люди, чьё слово весило больше, чем приговор суда. Но он также знал и другое – при тридцати автоматах даже царь будет молчать.

Под ногами у него хрустели осколки бокалов. В зале стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь дыханием лежащих на полу людей и тихим звоном металлических деталей. Парпиев поправил китель, задержал взгляд на Гиви, потом – на Армене, и угол его губ чуть дрогнул.

Он пришёл за ними.

Армен, еще сидя, медленно вытер губы, набрал в рот слюну и с хриплым презрением выплюнул под ноги полковнику. Слюна расплескалась на лакированных сапогах Парпиева, но тот даже не пошевелился. Для Армена это был жест, древний как кавказская месть: он никогда не презирал врага молча. Ментов он не боялся, – слишком часто за жизнь сидел с ними за одним столом, когда приходилось «решать вопросы». Он понимал законы этого мира: всё, что начинается с автоматов, заканчивается купюрами. Сколько бы ни гремели сапоги, ни кричали команды, в конце всегда находился конверт с деньгами. Наверняка Парпиев хочет выкуп. Захочет – получит. Так заканчивались все встречи закона и криминала в позднем Союзе – не победой одной из сторон, а сделкой, где честь стоила столько же, сколько пачка долларов.

– Вас подослал Бахо Ташкентский, – процедил Армен, хрипло, глядя исподлобья.

Полковник слегка улыбнулся, но не ответил. Его глаза, холодные и усталые, переместились на Гиви.