Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 17)

– Где он? – тихо, почти лениво спросил Парпиев.

Армен удивленно моргнул. Он привык, что в таких играх охотятся за ним, но сейчас понял – охота не на него. Милиция пришла за Гиви.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился грузин, приподнимаясь.

Полковник вздохнул, провел рукой по виску, словно отгоняя воспоминание.

– Твоих ребят поджарили на Ленинградском шоссе. Всех. Солнцевские сдали вас.

Он говорил спокойно, будто читал рапорт. – Вы похитили мумию. Так где она?

Армен непонимающе смотрел то на Гиви, то на Парпиева. Вены на его висках налились кровью, щеки горели, как после вина. Казалось, он сейчас бросится кому-то в глотку, лишь бы вернуть контроль над происходящим. В зале запахло злостью, потом – страхом.

Парпиев не обращал внимания на этот взгляд, от которого слабые падали в обморок. Он продолжал с той же усталой твердостью:

– Гиви, ты знаешь, что похитил. Это не просто труп. Это – символ. Самая большая ценность Советского Союза. Отдай мне мумию – и ты получишь меньший срок.

Но Гиви был не тот, кого можно купить или запугать словами. За плечами – три ходки: Владивосток, Тбилиси, «Матросская тишина». Он знал, как пахнет пуля, как скрипит нары, как лопается кожа под допросом. Он был вор старой школы – сдержанный, гордый, с осознанием собственного веса.

Грузин выдохнул дым сигареты и спокойно, почти презрительно сказал:

– Да пошёл ты, лягавый.

Парпиев кивнул – без гнева, будто ожидал. Его взгляд упал на стоящий у ног грузина «дипломат».

– Возьми, – приказал он коротко бойцу.

ОМОНовец, не задавая вопросов, шагнул вперед, схватил портфель и поставил на стол. Гиви даже не пошевелился, только в уголке губ мелькнула ухмылка.

Замок щелкнул, крышка раскрылась. Даже у повидавшего всё Армена на мгновение отвисла челюсть. Там лежали доллары – аккуратные пачки, перевязанные банковской лентой. Хруст свежей бумаги был почти музыкален. Деньги светились зелёным, отражаясь в стеклянных осколках.

– Продал мумию, значит? Кто покупатель? – спросил Парпиев, усмехаясь.

Гиви молчал. Его глаза были пустыми, будто он уже знал, что дальше произойдёт.

В ресторане повисла тишина – тяжёлая, звенящая. Лишь за окном стрекотали цикады, а где-то вдалеке кричала сирена.

Парпиев медленно подошёл к роялю, взял целый бокал шампанского, стоявший на крышке, и сделал маленький глоток. Пузырьки поднялись, в зале пахло горелым спиртом и мясом. Он повернулся, чтобы сказать что-то Гиви – и в этот миг ОМОНовец потянул за пачку долларов, не заметив, что под бумажной лентой тянется тонкая красная нитка.

Мир взорвался. Трёхсотграммовая тротиловая шашка, спрятанная в «дипломате», разорвалась с хищным ревом. Вспышка ослепила зал. Воздух ударил в грудь, как каменная волна, и через секунду всё превратилось в хаос. Стекла окон вылетели наружу, как пули. Столы перевернулись, мебель разлетелась, пламя с ревом побежало по шторам.

Крик, треск, звон металла и запах крови – всё смешалось в одно.

Гиви и Армена разорвало на части. Осколки портфеля и кости впились в стены. Пламя опалило лица омоновцев, несколько рухнули прямо на месте, не успев даже вскрикнуть. Масюта Блакинская, облепленная кровью и пылью, завизжала и, шатаясь, выбежала из зала – её волосы горели, платье было разодрано, но она всё ещё бежала, как сумасшедшая птица, из клетки, наполненной смертью.

Выжили только двое – Мускул и Парпиев.

Мускул, раненый, с окровавленным боком, полз по полу, цепляясь за обломки мебели. Воздух был густой, как дым из самса-печки, дышать было нечем. Он вывалился через разбитое окно и упал на землю, обжигая ладони об горячий бетон.

Над ним светила луна – огромная, серебристая, безучастная. «Я спасусь…» – бормотал он, отползая в темноту, оставляя за собой кровавую дорожку.

Парпиев, ошеломлённый, стоял на коленях, прикрываясь рукой от жара. Его лицо было обожжено, китель дымился. Но он был жив – случай спас, шаг в сторону, когда он тянулся за бокалом. Он поднял глаза – зал был похож на кусок ада: горящие тела, искорёженные инструменты, дымящийся рояль.

Из соседних домов уже доносились крики. Люди выбегали на улицу, женщины в халатах и мужики в майках. Кто-то визжал:

– Пожар! Людей убили!

Кто-то кричал в телефон:

– Милиция! Пожарная! Срочно, ресторан «Ереван»!

А кто-то, смекнув, набирал знакомого из редакции:

– Приезжай! Тут всё в крови, мафия, милиция, взрыв – сенсация!

Над горящей махаллёй взвился черный дым, и отблески пламени отразились в стеклах окон. Ташкентская ночь – теплая, степная – теперь пахла горелыми деньгами и человеческим мясом.

Глава девятая. Реанимация мумии

Останакул, бледный как простыня, подошел к двери и, не глядя на Мурзилкина, медленно повернул ключ в замке, словно отрезая себя от всего остального мира. Щёлкнул металл, сухо, холодно, и это щелканье отозвалось у него где-то под ложечкой. Потом он наложил тяжелый железный засов, тот заскрежетал, будто не хотел слушаться, и в этом скрежете было что-то мрачное, почти могильное. После этого нейрофизик подошёл к окнам и плотно опустил брезентовые шторы, перекрыв свет уличных фонарей. Комната утонула в полумраке. Только настольная лампа с мутным стеклом оставляла на столах жёлтые островки света, между которыми тянулись длинные тени, похожие на скрюченные пальцы. Теперь морг казался отрезанным от времени и мира, как подводная лодка, ушедшая на дно с мёртвой командой.

Мурзилкин, уставший, но сосредоточенный, не стал ждать, когда жизненные процессы у Рустама Андреевича закончатся полностью. Тело уже не дышало, но на губах оставалась слабая синюшность – след удара током. Патологоанатом при помощи Останакула уложил главврача на соседний хирургический стол, аккуратно, почти с уважением, словно выполнял ритуал, а не преступление. Металлический стол холодно звякнул под телом, лампа осветила плешивую голову, и Вячеслав Муркелович взял циркульную пилу, включил её, и воздух прорезал резкий визг, будто вскрикнул кто-то из-за шторы.

Он снял верхнюю часть черепа уверенно, с профессиональной точностью. Запах палёной кости смешался с антисептиком и старым формалином – привычный, но сегодня почему-то тягуче-тяжёлый. Мозг, извлечённый с предельной осторожностью, поместили в стеклянный сосуд с раствором питательной среды. Жидкость поблёскивала, как янтарь, и оттуда поднимались пузырьки. Мурзилкин проверил термостат, потом взял шприц и ввёл в вещество три кубика препарата «Революция» – мутно-красную сыворотку собственного изобретения. Раствор вспыхнул лёгким алым отблеском.

Затем он всадил в полушария тонкие медные электроды, подсоединив их к старому дефибриллятору «Большевик».

– Ну, родной, посмотрим, что ты скажешь, – пробормотал он, потирая руки.

Когда он включил ток, жидкость в сосуде дрогнула, пузырьки ускорились, и по поверхности пробежала слабая вибрация. Мозг чуть шевельнулся – или это показалось – но для Мурзилкина это было знаком. Он улыбнулся, с восторгом безумца, который верит, что за гранью смерти есть только наука.

Дело шло к вечеру.

Небо за окнами морга уже было густо-синее, и сквозь брезентовые шторы едва пробивался слабый отсвет заката. В больнице становилось тише: гул дневной суеты стих, где-то далеко слышалось, как медсестры выкрикивали фамилии пациентов.

– Эй, Хужамов – в процедурную!

– Сергеев – на укол!

– Гималаева – сменить повязку!

Эти звуки долетали до морга, как из другого мира, далёкого, живого, где ещё дышали, ели, смеялись и жаловались. Здесь же царило тяжёлое, неподвижное безвременье, прерываемое лишь гудением дефибриллятора и мерным капаньем воды из крана в раковину.

Осторожно, боясь даже чихнуть, Мурзилкин и Останакул извлекли из цинкового гроба мумию. Металл глухо скрипнул, крышка поднялась, и оттуда повалил сухой, застоявшийся запах старого бальзама, воска и мертвечины. Свет лампы упал на восковое лицо Ленина – жёлтое, сжатое, но с узнаваемыми чертами. Секунду оба стояли неподвижно. Их руки дрожали.

Когда они дотронулись до тела, влажная пелена ужаса прошла по позвоночнику. Даже Останакул, привыкший к опыту с мозгами крыс, почувствовал – они тронули не просто труп, а нечто большее, символ, память, ужас. Мурзилкин не выдержал. Он опустился на колени, сжал руки и вдруг разрыдался, как ребёнок.

– Подождите, дорогой Ильич! – шептал он, утирая слёзы. – Мы оживим вас! Немного терпения! Всё почти готово!

Он говорил с таким жаром, словно давно сдохший человек действительно мог его слышать, понять, простить.

А может, и слышал – где-то в вязкой темноте веков, в глухом, мертвом эфире. Потому что на мгновение показалось, будто веки мумии чуть дрогнули – или просто лампа мигнула от скачка тока.

– Дальше что, шеф? – тихо спросил Останакул, глядя на своего начальника, у которого руки еще дрожали от слез и напряжения.

– Надо заполнить мумию недостающими органами, – хрипло ответил Мурзилкин, смахивая ладонью пот со лба и слезы с лица. – Выпотрошим Рустама Андреевича полностью!

Мирзаев кивнул, словно соглашаясь не с приказом, а с приговором. В его глазах мелькнул холодный профессиональный интерес: в конце концов, они создавали новую жизнь, пусть и самым чудовищным способом. Тело главврача было еще теплым, и Останакул взял скальпель. Острый клинок скользнул по коже, разрезав грудную клетку от ключицы до солнечного сплетения. Из раны хлынул густой, почти черный поток крови – густая, как кисель, жидкость, пахнущая железом и смертью.