Алишер Таксанов – Милиционер Абдулла-ака (страница 5)
Абдулла-ака удивленно вскинул брови:
– Например?
– Например, бороться с преступностью.
Что-что, а Абдулла-ака этого не знал. Он вообще считал, что с преступниками обязаны бороться врачи и сантехники, в худшем случае – строители. Врачи, потому что лечат, сантехники, потому что прочищают засоры, а строители, потому что умеют заделывать трещины. А милиционерам, по его твердому убеждению, положено совсем другое: собирать дань с народа, следить, чтобы никто не уклонялся от добровольно-принудительных пожертвований, и пытать, и варить в чае тех, кто не желает делиться с милицией своей собственной собственностью и имуществом. Именно в этом Абдулла-ака видел высший смысл службы.
И потому новость о том, что милиции, оказывается, еще и с преступностью нужно бороться, неприятно поразила его, словно дубиной по затылку. Внутри у него что-то обидно сжалось, мир на мгновение перекосился, показался неправильным, несправедливым, перевернутым вверх тормашками.
– Да, да, я понимаю, Абдулла-ака, что это неприятная новость, – вздохнул начальник. – Я и сам сегодня был поражен этим, когда министр заявил на коллегии о наших провалах в борьбе с преступностью.
– А в чем мы провалились? – чувствуя обиду за несправедливое отношение к работе всего РУВД, за честь мундира, за собственный авторитет, спросил Абдулла-ака. Его голос дрогнул, в нем зазвенело оскорбленное достоинство.
– В борьбе с организаторами пловно-дынной революции!
– О боже! – вскрикнул милиционер.
Он часто слышал об этой страшной угрозе, что якобы исходила из-за рубежа. Именно там, на коварном Западе, готовились планы по устранению Главнокомандующего-фюрера от власти, которого народ, как всем известно, призвал быть вечным на посту главы государства. Говорили, что подрывные силы хотят внедрить в республике радикальный демократизм и демократический фундаментализм, чтобы люди знали – ужас какой! – свои права и умели требовать соблюдения свобод.
От одной этой мысли у Абдуллы-ака похолодели ладони. Да кто такое потерпит?! Действительно, это страшнейшие преступления против стабильности и тишины. Не зря в последнее время были депортированы все иностранные гуманитарные миссии, которые, без сомнений, занимались шпионажем, свержением власти и вредительством.
– Я тоже был в шоке! Хотя у нас сорвались две операции… Об этом мало кто знал из вас. Потому что задания были секретными. Но вам, Абдулла-ака, я скажу, – тут Усербай-ака посмотрел по сторонам, боясь, что их кто-то может подслушивать, и перешел на шепот: – Вначале в Западную Европу отправили Гулю-майоршу, ну ту, что из паспортного отдела. Она устроилась в стриптиз-бар и должна была внедриться в местную правозащитную среду. Но ее раскусили. Потому что, как оказалось, у нее на одной груди есть татуировка герба нашего государства, на другой – портрет Главнокомандующего-фюрера, а пониже спины наколки текста – все статьи и главы Уголовного кодекса. Представляете, что произошло, когда Гуля-майорша под музыку стала раздеваться?..
Милиционеры мысленно представили эту картину: жирные складки, перекатывающиеся волнами, блестящую от пота кожу, колышущиеся груди с государственным гербом и суровым ликом фюрера, и между всем этим – торжественно мерцающие строки уголовных статей.
Да, было неприятно. Особенно учитывая жирные телеса Гули-майорши.
– Как же вы это не углядели? – укоризненно сказал Абдулла-ака, покачав головой, словно старший родственник, уставший от чужих глупостей.
– Да когда принимал на работу, ее тело было чисто, без всяких там излишеств, а потом… в темноте же не увидишь эти наколки, – стал оправдываться Усербай-ака, нервно теребя пуговицу на мундире и отводя глаза в сторону. Лоб его покрылся испариной, усы дрожали, словно у провинившегося кота, пойманного на краже сметаны. – Но это не страшно. Потом на разведку ушел Гулям-ака, что был начальником Гули-майорши. Ох, и тут прокол произошел…
Гулям-ака был человеком солидным: низкий, коренастый, с квадратной головой, мощной шеей и животом, нависающим над ремнем, словно отдельный государственный орган. Лицо его украшали густые усы, в которых постоянно застревали крошки самсы. Глаза маленькие, прищуренные, всегда высматривали потенциальную выгоду. В паспортном отделе он считался великим мастером по выдаче справок, разрешений, удостоверений и прочих бумажек, без которых человек в стране считался почти мертвым.
– Что? Все тело тоже в наколках? – испуганно спросил милиционер. – Неужели прочитали присягу на верность Главнокомандующему-фюреру на его спине?
– Нет, все иначе. Его тоже как гастарбайтера отправили на Запад, а он, оказывается, трудиться не умеет, хотя попал на стройку. Не только цемент замесить и кирпичи уложить, даже не понимает, что такое стамеска или рубанок, как доски подогнать, циклевать полы или красить стены. Несколько дней его прощали за такие промахи, думали, что это он потерял ориентацию от незнакомого образа жизни и климата. Но наш-то Гулям-ака – человек сообразительный, сразу увидел прибыльную стезю. Он стал налево продавать стройматериалы, за чем и был пойман с поличным. Его депортировали без права когда-либо посещать страны Шенгенской зоны.
Милиционеры представили себе эту привычную и даже приятную картину: Гулям-ака, стоящий возле кучи кирпичей, пересчитывающий купюры жирными пальцами, с довольной ухмылкой на лице и мечтами о новой иномарке.
– Да-а-а, не оправдал Гулям-ака ваших надежд, – вздохнул Абдулла-ака. Ему было стыдно за коллег, будто за дальних родственников, опозоривших весь род. Внутри что-то неприятно скреблось, словно мышь в мешке. – И что же теперь делать? Ведь сели в лужу, перед другими лицом в грязь упали…
– Хочу доверить это дело вам, дорогой Абдулла-ака, – твердым голосом сказал полковник.
Абдулла-ака от неожиданности вздрогнул.
– Боитесь, уважаемый? – заметил его замешательство Усербай-ака, прищурившись и внимательно всматриваясь в лицо подчиненного.
Но милиционер вскинул руку в неком подобии приветствия:
– Никак нет! Я всегда готов служить Главнокомандующему-фюреру и стране. Я ничего не боюсь и готов на все.
– Иного ответа я и не ожидал от вас, – удовлетворенно протирая руки, словно предвкушая удачную сделку, произнес начальник. – Мы разработаем операцию, все проведем тонко и четко, чтобы западные спецслужбы не заподозрили ни в чем. Мы учтем ошибки Гули-майорши и Гуляма-ака.
И они сели за разработку плана, который был тщательно оформлен на нескольких десятках листов, прошит суровой ниткой, скреплен печатями с двуглавыми орлами, полумесяцами и профилем Главнокомандующего-фюрера. Документ утверждали в МВД республики, потом согласовывали в Секретной канцелярии, потом еще раз перечитывали специальные люди в специальных кабинетах без окон, где всегда пахло пылью, страхом и холодным табаком.
Абдулла-ака получил «выездную визу» в паспорт, ему похлопотали и о въездной визе из одного европейского посольства, и очень скоро милиционер, переодевшись в гражданское – в тесные джинсы, клетчатую рубашку и куртку с рынка, – уже стоял в аэропорту с дешевым чемоданом в руке, изображая из себя бедного, но гордого правозащитника.
Он садился в самолет, держа курс на Западную Европу – туда, откуда, как считалось, исходила главная угроза пловно-дынной революции.
Приехав в столицу одной из европейских стран, Абдулла-ака поразился: улицы чистые, люди улыбаются, полицейские не берут взяток прямо на глазах, и это сразу вызвало у него стойкое подозрение. В центре города он нашел известный фонд, который финансировал гуманитарные программы в государствах третьего мира и когда-то имел представительство в республике милиционера.
Там Абдулла-ака важно представился правозащитником и потребовал денег на организацию пловно-дынной революции.
– Чего-чего? – растерялось руководство.
– Как чего? Пловно-дынной революции! Ведь вы раньше давали моим коллегам на это большие деньги – миллионы долларов! – разъяренно ответил Абдулла-ака.
Он решил, что перед ним сидят матерые шпионы, которые специально ничего не хотят говорить прямо, проверяют его, щупают, вынюхивают. Он даже внутренне приготовился, если что, схватить кого-нибудь за грудки и признаться под пытками.
Сидевшие за столом сотрудники фонда – аккуратные, чисто выбритые, в очках, с блокнотами и планшетами – переглянулись. Один из них вежливо спросил:
– Дайте нам пояснение, что такое пловно-дынная революция? Мы впервые слышим этот термин. Что он означает?
Абдулла-ака чуть в ступор не вошел. Ведь что это такое знал в республике каждый: рядовой милиционер, налоговик, банкир, таможенник, чиновник. Все получали соответствующие установки сверху. Даже простые граждане слышали по телевизору и читали в местной прессе об этой страшной преступной деятельности.
А тут, на Западе, все прикидываются дурачками. «Может, это проверка?» – подумал разведчик-милиционер и начал объяснять, как умел:
– Это когда нас хотят оторвать от исторических и культурных корней, от предков, прежнего образа жизни и мышления. Сначала заменить наш национальный продукт – дыню – на банан или манго, сделать его единственно любимым в нашей республике, что ведет к зависимости от Африки. Потом взяться за плов: вместо баранины класть рыбу, вместо риса – какую-то крупу, вместо моркови – спаржу, вместо лука – кукурузу, а вместо масла – джин или виски. И чтобы люди позабыли традиционное блюдо и ели новое, сделанное по западным меркам.