Алишер Таксанов – Ловушка геркулан (страница 3)

– Хватит, – резко оборвал Брайт.

Продолжения не требовалось. Всем и так стало ясно, что именно подразумевал компьютер.

– Все-таки геркуланы… еть твою мать, – негромко крякнул Аркадий.

Он, как и любой другой на борту, до последнего тешил себя мыслью, что смертельной угрозы со стороны инопланетян здесь быть не может. Вероятность встречи с ними в этом секторе – в сотнях парсеков от Земли – считалась ничтожной, почти абстрактной. Но, как это нередко бывало в космосе, вероятность внезапно перестала быть числом и превратилась в реальность.

Как бы там ни было, решение требовалось немедленно. Нил Брайт не колебался. Он прошел слишком многое, чтобы сомневаться. За его плечами были десятки лет службы в истребительном взводе шестого полка на космическом ракетоносце «Огненная дуга». Он знал геркуланов не по учебным симуляциям и сухим отчетам, а по запаху горелого металла, по вспышкам плазмы, по боли от ожогов и шрамам, навсегда оставшимся на теле. Он знал, как они думают, как охотятся, как загоняют жертву. Остальные члены экипажа в основном работали на грузовых маршрутах внутри Солнечной системы и видели войну лишь на экранах хроник.

Поэтому, как командир, Брайт принял одно-единственное решение – дать бой. Его приказы вырывались резко и четко, словно выстрелы:

– Внимание экипажу! Боевая тревога! Всем занять свои места по расписанию! Привести в готовность бортовое оружие!

Астронавты отработанными, почти автоматическими движениями переключили пульты на боевые системы корабля. По кабелям побежали электрические импульсы, и сложные механизмы внутри корпуса пришли в движение. Барабаны зенитных ракет с глухим лязгом провернулись, подавая боеприпасы в направляющие. Из обшивки выдвинулись стволы, скрытые до этого за маскирующими панелями. По бортам и вдоль индикаторных колец развернулись дальнобойные гаубицы, способные обрушить на противника плотный артиллерийский огонь.

«Астра-26» не считалась боевым кораблем – по классификации это был транспортно-грузовой тягач. Но война изменила сами принципы существования в космосе. Люди вооружили все, что могло летать: транспортники, буксиры, научные суда, спасательные капсулы и даже спортивные яхты, скользящие по гелиоцентрическим орбитам на силе солнечного ветра. Не говоря уже о планетах, планетоидах и крупных астероидах – каждый объект стал узлом обороны, каждый – потенциальной крепостью.

Для дальнего боя предназначались ракеты и тяжелые орудия. Но на ближней дистанции вступало в дело другое оружие – пулеметы сверхвысокой скорострельности, выбрасывающие до сорока тысяч кумулятивных пуль в секунду. Этот смертоносный поток мог буквально изрешетить корпус любого корабля, осмелившегося приблизиться на расстояние досягаемости.

Со стороны зрелище было бы поразительным: за считаные мгновения веретенообразный корабль с кольцами по краям ощетинился оружием, словно дикобраз колючками. Конечно, вся эта начинка не добавляла «Астре» изящества и красоты. Но она превращала ее в грозный, готовый к бою корабль. А в условиях войны это было единственное, что имело значение.

– Барабаны заряжены ракетами! – доложил Азиз, не отрывая взгляда от тактического экрана. Его пальцы лежали на управляющих сенсорах спокойно и уверенно, будто он готовился не к бою, а к очередной корректировке маршрута.

– Снаряды в орудиях, готовы к выстрелу! – продолжил Комацу.

Голос его звучал ровно, без дрожи. Это был не первый бой в его жизни. Когда-то он служил на космолете «Крепость Фудзиямы» – тяжелом фронтовом бомбардировщике, входившем в состав ударных групп Солнечной системы. Там, в роли канонира, он часами сидел в узком бронированном отсеке, следя за углами наведения и тепловыми метками целей, и видел, как в беззвучных вспышках гибли вражеские корабли. Опыт той службы оставил в нем холодную собранность и привычку доверять цифрам больше, чем эмоциям.

– Пулеметы готовы! – сообщил Казаков.

Он быстро пробежался глазами по показателям боекомплекта. Три часа непрерывной стрельбы – внушительный ресурс, но Аркадий слишком хорошо знал, как быстро в бою эти часы могут превратиться в минуты. Его массивная фигура сейчас казалась неподвижной, но внутри уже работал инженерный расчет, прикидывающий износ стволов и распределение огня.

Мустафа в это время отвечал за наводку и поиск уязвимых мест противника. Инфракрасная аппаратура, подчиняясь его командам, сканировала пространство, анализируя тепловые контуры, перепады температур и плотность брони. Там, где тепло задерживалось дольше обычного, где излучение было неравномерным, могли скрываться слабые места. Лицо Мустафы оставалось сосредоточенным и почти отрешенным, будто он слушал внутреннюю мелодию, доступную только ему.

Родригес, напротив, следила не за врагом, а за людьми. Ее панели отображали пульс, давление, уровень адреналина и эмоциональные маркеры экипажа. Она уже приготовила медикаменты и инъекторы, прекрасно понимая, что в ближайшие минуты ее работа может понадобиться не меньше, чем оружие.

Командир же должен был связать все это воедино. Корректировка огня, выбор приоритетных целей, тактика боя – все ложилось на Нила Брайта. Его многолетний опыт был, пожалуй, самым ценным оружием на борту. Он знал геркуланов не по теории. Он знал их маневры, их манеру атаковать, их привычку загонять жертву, не оставляя путей отхода.

За несколько секунд перед его внутренним взором промелькнули десятки сражений: вспышки плазмы, рваные силуэты кораблей, крики в эфире, внезапно обрывающиеся на полуслове. Бои с геркуланами всегда были жестокими и беспощадными. Пленных не брали. Выживших не оставляли. Захваченные корабли не использовали – их уничтожали вместе с экипажем.

Особенно отчетливо всплыл в памяти последний бой – «Мясорубка у Нептуна». Тогда из всего взвода в живых остались только он и трое напарников, дотянувшие до базы на искореженных истребителях. Сам Брайт получил пять сквозных ранений. Его буквально собирали по частям: левое легкое и печень заменили искусственными органами. После этого медкомиссия без колебаний признала его негодным к строевой службе, тем более – к истребительному полку.

Перевод в грузовой флот для любого боевого офицера был сродни пощечине. Но Брайт принял его. Он понимал: в космосе больше не существовало «безопасных» маршрутов. Любой корабль мог оказаться на линии огня. Когда ему предложили возглавить «Астру», он не колебался ни секунды, осознавая ответственность за миссию и за людей.

И сейчас, готовясь к отражению атаки, он отбросил воспоминания и полностью сосредоточился на настоящем. Планирование ответного огня, подавление огневых позиций врага, попытка навязать собственные условия боя – все это требовало информации.

А информации не было. Компьютер по-прежнему молчал о местоположении противника. Ни координат, ни силуэтов, ни четких сигналов. И почему данные до сих пор не поступали, не мог понять никто в рубке. Это тревожило Брайта сильнее всего.

– Компьютер, где цель? Почему до сих пор нет вводных данных? – с нарастающим недоумением спросил Брайт, вглядываясь в пустые дисплеи.

Экраны, еще недавно залитые предупреждениями и вспышками тревожных индикаторов, теперь показывали лишь ровные сетки координат и сухие нули. Датчики, фиксировавшие окружающее пространство на сотни тысяч километров, упрямо выдавали одно и то же: «0». Ни отражений, ни тепловых следов, ни гравитационных аномалий. Будто корабль висел в абсолютно пустой, стерильной Вселенной.

Это было не просто странно – это было неправильно. Компьютерная система, управлявшая гигантским кораблем, контролировавшая каждое движение в отсеках, каждый скачок энергии, каждую пылинку в окрестном пространстве, вдруг оказалась слепой. Мысль о саботаже или диверсии мелькнула у Брайта сама собой. Подобное молчание электроники не могло не насторожить экипаж: если система не видит врага, но корабль при этом получает удары, значит, что-то выходит за пределы привычной логики.

«Или… неужели у геркулан новая тактика нападения?» – мелькнула у него тревожная мысль.

Похоже, она возникла не только у него. Члены экипажа переглядывались, пытаясь по выражению лиц уловить хоть какое-то объяснение происходящему. Но мимика не давала ответов – лишь отражала ту же растерянность и внутреннее напряжение.

Брайт уже поднял руку над пультом, собираясь перезагрузить программы и ввести новые команды вручную, как внезапно удары прекратились. Одновременно умолкла сирена, погасли аварийные огни, и боевые индикаторы перешли в пассивный режим. Все произошло так резко и синхронно, словно некто всесильный щелкнул невидимым тумблером, отключив саму угрозу.

Настала оглушительная тишина. Она давила сильнее любого грохота. Воздух в рубке будто стал плотнее, каждый звук дыхания резал слух, а собственное сердцебиение казалось слишком громким. Космос за иллюминаторами оставался прежним – холодным, равнодушным и немым.

Астронавты смотрели друг на друга с растущим непониманием. Напряжение не ушло – напротив, чувство опасности стало острее. Боевой настрой так и не вылился в конкретные действия, зависнув где-то внутри, тяжёлым комом под ребрами. Если бы не перечень повреждений корабля, все происходящее можно было бы принять за странные учения или сбой симуляции.