Алишер Таксанов – Ловушка геркулан (страница 10)

– Нужно будет очистить «Астру» от этого мусора… – пробормотал Нил себе под нос.

Хронометр тихо мигнул, напоминая о времени. Час прошёл – на вахту должен был заступить Аркадий. Брайт ещё несколько секунд сидел неподвижно, продолжая размышлять. До Менатепа оставалось не так уж много, а люди уже начинали уставать друг от друга. Он вспомнил недавний конфликт между Казаковым и Мустафой: пустяк, спор из-за блока в генераторе. Один утверждал, что ремонт выполнен неправильно, другой доказывал, что схема, нарисованная первым, не соответствует реальности и требует правок. Слова быстро закончились.

Драка вспыхнула резко и профессионально. Оба были хороши в рукопашном бою и били не от злости, а хладнокровно, со знанием дела – так дерутся те, кто привык к насилию. Лишь вмешательство остальных членов экипажа, и прежде всего самого Брайта, который превосходил их обоих и в силе, и в технике, позволило остановить схватку до того, как она закончилась трагедией. Переломы и синяки всё же остались. Оба лечились на гауптвахте, раздельно, так, чтобы не видеть друг друга. Встретились они лишь через пять месяцев – к тому времени обиды выветрились, оставив после себя лишь неловкое молчание и молчаливое понимание: космос не прощает тех, кто тратит силы на внутреннюю войну.

Бортмеханики были не единственными, кто доставлял хлопоты командиру. Иногда Махмудов, обычно сдержанный и рассудительный, начинал вдруг разводить тягучие разговоры о том, что человечество ещё не доросло до межзвёздных перелётов, что в других уголках Вселенной людей никто не ждёт, что, возможно, стоило бы развернуть «Астру» и вернуться назад. Эти речи возникали внезапно – во время дежурства, за ужином или даже посреди прокладки курса. Брайт сразу понимал: это не философия, а усталость, депрессия, накопившееся напряжение. Приходилось терпеливо слушать навигатора, не обрывая его, а затем мягко, шаг за шагом возвращать разговор в русло реальности, напоминать о цели миссии, о Менатепе, о миллионах людей, чьё будущее зависело от этого полёта. Иногда Нил просто поручал Махмудову дополнительные расчёты или корректировку маршрута – работа лучше любых слов выгоняла мрачные мысли.

Анжелина держалась куда лучше, по крайней мере внешне. Она была собранной, спокойной, почти безупречно уравновешенной – слишком уравновешенной для человека, который три года живёт в замкнутом пространстве, вдали от Земли, под постоянной угрозой гибели. Брайт не сомневался: без психостимуляторов тут не обошлось. Как врач, Родригес имела к ним доступ и, вероятно, дозировала препараты очень осторожно, поддерживая ясность ума и ровное настроение. Он не осуждал её за это – напротив, понимал, что без подобных мер она могла бы давно сломаться, а вместе с ней и вся медицинская служба корабля.

Сам Брайт держался иначе. Его спасала раджа-йога, дыхательные практики, аутотренинг. Утренние и вечерние сеансы, медленные, выверенные движения, умение загнать тревогу вглубь и не позволить ей вырваться наружу. Он научился поддерживать тонус и работоспособность, словно на длинном морском рейсе, где штиль опаснее шторма. Но даже это не отменяло главного: экипажу катастрофически не хватало пространства и людей. Огромный корабль с его переходами, ангарами и отсеками всё равно оставался тесной клеткой. Одни и те же лица на мостике, в камбузе, в оранжерее, одни и те же голоса, шутки, привычки. Людям хотелось большего общения, новых характеров, случайных разговоров – всего того, что делало жизнь на Земле живой. Но это было невозможно.

Из-за секретности полёта Брайт лишь изредка отправлял короткие, зашифрованные сообщения на Землю. Любой лишний сигнал мог быть перехвачен, расшифрован и привести за «Астрой» вражескую эскадру. О личных переговорах с родными не могло быть и речи. Каждый из них нёс своё одиночество молча, по-своему.

Повторно мигнул сигнал хронометра – время смены вахты миновало уже двадцать минут. Аркадий запаздывал. Брайта это не удивило: Казаков был отличным парнем, умелым механиком, но дисциплина давалась ему с трудом. Даже военное положение и боевая обстановка не могли изменить его характера. Аркадий понимал это, мучился, пытался стать собраннее, ответственнее, но словно спотыкался о самого себя. Для вооружённой астронавтики он подходил плохо – слишком уж был неспешен и рассеян. Зато для исследовательских центров, тихой работы с механизмами он был идеален. Но выбирать не приходилось. Людей не хватало, каждый специалист ценился на вес золота, а Казаков был одним из лучших механиков Марса.

Брайт вздохнул и включил пульт внутренней связи:

– Внимание – Казакову! Явитесь на вахту – ваша смена! Повторяю: явитесь на вахту! Я жду!

Ответа не последовало. Более того – связь с Аркадием вообще не установилась. Это было уже грубейшим нарушением Устава. Чертыхнувшись, Нил включил мониторы внутреннего слежения, которые ещё функционировали в большинстве отсеков корабля, и начал искать бортмеханика. Наконец изображение появилось.

Аркадий находился в шестом отсеке. Он бегал между переборками и с силой бил по броне какой-то металлической арматурой. Искры сыпались веером, отскакивая от стен и пола. Казаков был в обычном скафандре, но его движения казались дикими, рваными. Со стороны всё выглядело так, будто астронавт сошёл с ума: он выбивал по корпусу безумный ритм, словно исполняя странный, первобытный танец в гулком, полуразрушенном отсеке.

«Ох, боже… неужели Аркадий тронулся умом?» – холодком прошило Брайта. Этого только не хватало. Психически нестабильный человек на борту – в момент, когда решается судьба «Астры» и всей экспедиции.

Мелькнула мысль отправить к нему Родригес, чтобы она успокоила механика и вколола антидепрессанты или что-нибудь посильнее. И тут Аркадий резко прекратил свою «пляску», опустил арматуру и включил переговорное устройство.

– Простите, командир… – выдохнул он, тяжело дыша. – Оказывается, я в суматохе не включил радио. Эти места разгерметизированы, пришлось в спешке надевать скафандр… даже не проверил системы.

Брайт медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Пока – всё ещё под контролем.

– В чём дело, Аркадий, почему вы прыгаете по отсеку как белка в клетке? – с недоумением спросил командир. – К чему бить железякой по стенам? Нужно заниматься ремонтными работами, сваривать пробоины на корпусе… И потом, пришла ваша вахта в кабине управления. Вы опаздываете!

Но у бортмеханика было иное мнение.

– Извините, господин Брайт, но лучше мне остаться здесь…

– Это почему?

– Потому что я не могу понять то, что я вижу! И вы сами не поверите тому, что я вам скажу! Эти камни, эти астероиды… они живые! Какая-то фантастика!..

– Чего-чего? – не понял Брайт.

– Я говорю вам: они живые! Они жрут металл! Они сожрали пол-отсека!

«Точно, рехнулся наш бортмеханик», – решил командир.

Видимо, затянувшаяся пауза навела Аркадия на мысль, что командир считает его ненормальным, и он почти выкрикнул:

– Со мной всё в порядке! Я не сумасшедший! Смотрите сами! Направьте мониторы вон туда! – он ткнул рукой в сторону огромных наростов на стене и зияющих дыр. – И тогда сами решите, галлюцинации у нас у обоих или всё же это реальность!

Новозеландец не стал спорить и увеличил изображение. И был вынужден признать правоту Казакова.

Картина была жуткой. Серо-коричневые образования, похожие то ли на каменные грибы, то ли на приплюснутые раковины, плотно присосались к стенам, потолку и полу. Их поверхность медленно пульсировала, словно под ней происходило движение. Там, где они соприкасались с бронёй, металл темнел, вспучивался и буквально таял, превращаясь в рваные, дымящиеся края. Процесс напоминал то, как гусеницы объедают листву: методично, без спешки, но с пугающей эффективностью. Чем больше металла поглощали эти «камни», тем массивнее и округлее они становились, словно питались и росли одновременно.

– О, боже… – вырвалось у Брайта.

– Я об этом вам и хотел сказать! – почти кричал Аркадий. – Я говорил, говорил, пока не понял, что в скафандре не включена внутренняя связь! Я пытался эти штуки резать автогеном – бесполезно! Пятьсот градусов не хватает, чтобы их остановить! Они, правда, замедляются, но не гибнут! Газ кончился – я начал лупить их рычагом, как дубинкой! Ничего! Их не оторвать от обшивки! Это какие-то живые существа! – голос механика срывался от ярости и отчаяния. – Сообщите Родригес, это живые существа!

– Да-да… – поспешно ответил Нил, чувствуя, как внутри всё холодеет. – Я сейчас ей передам данные… Боже мой… Это инфекция! Как на «Конкистадоре»!

– Командир, это не совсем так, – быстро возразил Аркадий, немного успокаиваясь. – Вы говорили, что на испанском корабле были личинки, биологические существа. А это… это металлическое! Тут нет ни тканей, ни клеток. Просто процесс выглядит как биологический. Не может же из бесформенного железного астероида получиться нечто с устойчивой формой… а оно получается!

Нил всматривался в экран и всё больше убеждался, что перед ним не просто разрушения. Каменные образования действительно напоминали живых тварей – медлительных, упорных, похожих на гигантских улиток или морских раковин, только вместо плоти – минерал, вместо слизи – едкая реакция, пожирающая металл. Они словно «ползли» по корпусу, оставляя за собой мёртвые, изъеденные участки.